Татьяна Луковская – Чудно узорочье твое (страница 29)
— То в твоей головушке, — легонько стукнул он кулаком по лбу несговорчивого парня, — а я об том и не думал. Девка в беде, помочь нужно, только и всего.
Крыж с бабкой втащили короб.
— Вот, все как положено отдаю, ничегошеньки себе не оставил. Сейчас второй притащим, не бесприданница какая, добра полны короба, — и столько самолюбования было в лице дядьки, что Зорькой овладела злость.
— И кобылу выпрягай, кобыла небось от отца ее досталась, — пробасил Борята.
Крыж ойкнул, Зорька ехидно улыбнулась.
— И кобыла моя, пусть выпрягает, — высокомерно проговорила она, согласно кивая.
— Как то⁈ — аж подпрыгнул Крыж. — Кобыла мне от брата досталась, про-то вся вервь знает. Где это сказано, что девке кобыла положена?
— Кобыла моя, и корова там еще осталась, — не обращая на Крыжа внимание, выдала Зорька Боряте, — теленочком разродиться должна на днях, забрать сразу не смогла, так та тоже моя, пусть за нее выкуп отдаст.
— Да ты, девка, белены объелась! — взвился дядька. — В такую даль тебя вез, силы тратил, в такие хоромы пристроил, а ты, неблагодарная, меня же и обирать!
— Пусть все мое вернет, — настырно стояла на своем Зорька, смело глядя гридню в глаза.
— Очами на меня не сверкай, я женатый, — усмехнулся тот в бороду. — Кобылу выпрягай, — приказал он Крыжу.
— Да что ж это, да как же это? Да как же я домой-то вернусь, без лошадки-то?
— Выпрягай, — холодно повторил Борята.
— Смилуйся, — Крыж бухнулся перед гридем на колени, — у меня внуки малые, сыны непутевые, на голодную смерть обрекает, окаянная. Вот и благодарность за труды мои, старания.
— Выпрягай кобылу, — гридень медленным движением огладил рукоять меча.
Крыж затравленным взглядом обвел собравшихся: гордо расправившую плечи Зорьку, хмурого гридня, любопытно притихшую челядинку и отрешенно стоявшего у стола хозяина.
— Так вон оно зачем милость такая, ограбить старика решили, уж и девку подговорить успели, пока я спину надрывал коробами, — Крыж сокрушенно покачал головой. — Передумал я, поехали домой, как ты хотела, — дернул он Зорьку за рукав. — Обойдемся без этих благодетелей, — потащил ее к двери. — Выдам тебя замуж за этого дубину Дедилу, теленка в приданое отдам, уговорила, только, чур, потом не плакаться.
Челядинка охнула, Борята раскатисто расхохотался, запрокидывая голову.
— Смейтесь — смейтесь, охальники, — проворчал Крыж. — Господь все видит. Ну, чего встала⁈ — рявкнул он на Зорьку, больно дергая за плечо. — Живо домой!
Внезапно Данила одним броском пересек горницу и, закрывая гостям путь, сунул в руку Крыжу кошель, а Зорьку, схватив теплой ладонью, оттащил от двери:
— Пу-у, у ме-а.
Дядька вцепился в серебро мертвой хваткой.
— Благодарствую, — быстро бросил он хозяину и был таков, только ступени насмешливо заскрипели под его удаляющимися шагами.
Борята снова довольно расхохотался.
— Зачем он ему добро отдал? — ничего не поняла Зорька.
— Решил, что старый хрыч сироту на торг продавать ведет, раз хозяин принять у себя не хочет, — отвернувшись от Данилы, проговорил Борята. — Вот пусть так и думает, что тебе больше идти некуда.
— А кобыла, корова? — пробормотала Зорька. — И за что стрыю[1] моему кошель?
— Кошель сейчас пошлю отроков отобрать да вернуть. А кобыла и корова и вправду дядьки твоего, то ты и сама ведаешь. Это я так, попугать. Обживайся.
И гридень вышел в темноту крыльца. Бабка тоже куда-то запропастилась. Данила и Зорька остались одни. Несколько мгновений они стояли, украдкой разглядывая друг друга.
— Благодарствую, — поклонилась Зорька.
Данила взял ухват, пошарил им в печи и извлек горшок. Показал жестом — ешь, выкладывая на стол ложку.
— Благодарствую, — снова поклонилась Зорька, усаживаясь вечерять.
Каша была теплой и рассыпчатой, хозяин положил рядом еще краюху ржаного хлеба и поставил крынку с квасом, сам сел тихо в углу, продолжая разглядывать гостью. Зорька прочла молитву и заработала ложкой, есть и вправду очень хотелось, ведь с обеда во рту не было маковой росинки.
— Куда хозяйке стелить⁈ — это появилась старушка, волоча второй короб из приданого, гораздо меньше. — Куда хозяйку спать укладывать? — жестами сопроводила она свою речь, указывая на Зорьку и благостно складывая руки под щеку.
— А-ма, — указал Данила на маленькую дверь.
— В ложнице? — удивилась бабка. — А сам-то где?
— О-у, — сел Данила на лавку у печки.
— Вот и славно. Сам туточки, я внизу со стариком своим в подклети, а тебе ложницу жалует.
— Мне не надобно, я и тут могу, на лавке, — стала отнекиваться Зорька, — у нас дома и ложниц никаких не было, — она снова зыркнула на хозяина.
Данила лишь махнул рукой.
— Уж не переубедишь, он у нас упертый, — бабка подсела к Зорьке, — и щедрый без меры, ничего не жаль, раздаст все, глазом не моргнет.
— Я то приметила.
— Бери все в свои руки, целее будет. Ты девка хваткая.
— А тебя, бабушка, как величают?
— Осьмуша я, бабкой Осьмой кличут. А дед мой, Проняй, расхворался, завтра повидаетесь. Вот мы и челядь вся, приглядываем за сердешным. Поди назовись ему, — чуть подтолкнула она Зорьку.
Та поднялась, на мягких ногах, сильно краснея, подошла к хозяину. Данила поднялся, торопливо подпоясывая рубаху.
— Зоряна я, Зорька. Зорькой кличут!
— Немко, — очень четко произнес хозяин, словно и не был немым.
— Это его Вольга научил. Вишь, как ладно, — за спиной похвалила Осьма. — А Данилой не получается себя кликать, трудновато.
А очи у него и не суровые вовсе, взгляд робкий, смущенный. И сама Зорька разволновалась. Ой, недобро у холостого парня девке жить да так-то в карие очи всякий раз заглядывать.
[1] Стрый — дядька по отцу.
Глава XXII
Хозяюшка
Теплый солнечный луч прошелся по лицу, ласково потрепал по щеке.
— Солнце встало! Проспала! Корова не доена, стадо ушло! — Зорька скатилась с широкого ложа, больно ударившись коленями о дощатый пол.
Сознание прорвалось сквозь утреннюю дрему. Какая там корова, ни буренушки, ни избы, чужие стены, узкие оконца, расписной короб в углу — новый дом. Зорька поднялась, обернулась поневой и с опаской выглянула в соседнюю горницу. Лавка Данилы была пуста, никого.
— Божья помощь хозяину. Есть кто⁈
Вот дуреха, как он тебя услышит? Зорька прошлась по пустой комнате, придвинула плотнее к стене свои короба, чтоб не мешались на дороге, протерла ветошью столешницу от следов мела и крошек, потрогала печь, та оказалась холодной.
— Растопить надобно, поесть сготовить. Где у них тут дрова?
Крутнувшись и не найдя ни поленца, Зорька пошла на двор.
Двор был устлан ровненькой зеленой травкой, ни курочки, ни уточки не паслось на этих щедрых кормах. «Куда ж они птицу выпускают, неужто все время в курятнике сидит?»
— Как спалось? — приветливо окликнула ее Осьма, лихо коловшая у отдельно стоявшей клети дрова.
— Добрая лежанка, благодарствую. А где ж хозяин? — завертела Зорька головой.
— Так, где и положено, работать к детинцу подался.
— Давно ушел? — почувствовала Зорька укол совести, что проспала и не проводила приютившего ее Данилу теплой трапезой.
— Еще затемно.