Татьяна Луганцева – Чисто убойное дело (страница 26)

– Господи боже мой… – прошептала Цветкова, – ты же говорил, что любишь маму. Она для тебя единственная и неповторимая… Вы ведь всегда были вместе. Я думала, что ты с годами вроде угомонился. Думала, что все твои приключения уже в прошлом, но видно горбатого только могила исправит.

Головко повернулся к ней:

– При чём тут могила, Яна? Артисту необходимо подпитывать свой талант новыми и новыми чувствами, иначе он закиснет. Это специфика профессии, и твоя мать это прекрасно понимает.

– Может быть и понимает, но вряд ли принимает, – фыркнула Яна.

Ольшанский снова вмешался:

– Господин Головко, не отвлекайтесь. Рассказывайте дальше.

– Простите, мне трудно говорить. Сначала всё было как в сказке: я любил Настеньку, она меня. Но через некоторое время я стал замечать в моей подруге некоторое охлаждение. Она стала избегать встреч, часто жаловалась на лёгкое недомогание, на неотложные дела. Я отнёсся с пониманием к этой перемене чувств – страсть не может длиться вечно. Но сердце моё еще принадлежало Анастасии, я просто умирал от ревности, заподозрив ее в неверности. Поэтому я однажды открыл дверь в ее гримёрку, предварительно не постучав. И увидел картину, поразившую меня в самое сердце… – Иван Демидович театрально схватился за сердце и изменился в лице.

– Тебе нехорошо? – испугалась Яна.

Головко опустил руку.

– Нет, всё нормально. Отпустило. Так вот я увидел, что Настя нюхает белый порошок. Заметив меня, она жутко разозлилась, даже в лице изменилась. Я ее просто не узнавал. Настя закричала, чтобы я немедленно убирался вон и даже швырнула в меня каким-то пузырьком. Я вылетел из ее гримёрки как ошпаренный и долго не мог прийти в себя. Представляете, моя нежная голубка и кокаин! Так вот откуда ее перепады настроения, вечное раздражение и нежелание оставаться наедине. У нее появились другие приоритеты и другие мужчины тут не при чём.

– И что же дальше? – поторопил следователь.

– Дальше? – Иван Демидович, заторопился. – Потом, при встрече, Настя умоляла никому не говорить о том, что я видел в гримёрке. Я дал слово. Между нами возникла некоторая ледяная вежливая холодность. Настя стала грубой, неприветливой, чужой. И чем я больше наблюдал за ней, тем больше понимал, что это совершенно другая женщина. Но с кем я мог поделиться своими наблюдениями? Меня бы просто подняли на смех.

– И были бы правы, – буркнула Яна. – Умеешь ты, отец, вляпаться…

– Весь в тебя, – ответил он.

– Что нам это даёт? – задумался Пётр Иванович. – Теперь мы знаем наверняка, что Настя и Аглая – это сёстры-близняшки. Они очень похожи и, в принципе, наверняка часто пользовались своим сходством. Но есть вопросы. Вот, например, зачем Аглая заняла место своей сестры в театре? Зачем ей это было нужно? Если мы ответим на этот вопрос, то поймём мотив этих двух убийств.

– Не очень хорошая подмена, раз они обе убиты, – отметил Иван Демидович.

– Да… Задачка не из лёгких, – согласился следователь.

– И всё-таки правда выйдет наружу, – подбодрила отца Яна. – И ты будешь на свободе.

– Боюсь, что это произойдёт нескоро, – качнул головой следователь. – Теперь появился мотив у Ивана Демидовича. Ревность. И возраст тоже играет следствию на руку. Вам же семьдесят, Иван Демидович?

– Да, мой друг. Увы.

– Ну почему же «увы»? Не многие в вашем возрасте могут похвастаться сексуальными похождениями.

– Меня это сейчас вряд ли утешит.

– Семьдесят лет – это еще не очень глубокая старость.

– С хвостиком, – вздохнул Головко.

– Оторвать бы тебе этот хвостик, – проворчала Яна.

Следователь задумался:

– Хорошо бы допросить Валентину Петровну. Вдруг твоя мама, Яна, сможет добавить такое, что прояснит ситуацию.

Цветкова аж снова подскочила на месте:

– Что?! Еще и маму мою сюда приплетать! Может, ты быстренько состряпаешь обвинение и против нее? Мол, это она прикончила двух сестричек одну за другой, чтобы особо не разбираться кто на самом деле спит с ее любимым мужчиной? Одной больше, одной меньше… – Яна так рассвирепела, что даже покраснела.

Следователь сразу дал задний ход:

– Ладно-ладно, не злись. Это я с дуру ляпнул.

Иван Демидович заметил:

– Валечка, конечно, женщина темпераментная. Но чтобы убить… Господи прости… Честно скажу, я в молодости тот еще ходок по бабам был. И если каждую Вале убивать, то пройти по улице невозможно было бы – кругом трупы прекрасных девушек бы лежали. Нет, Валентина Петровна дама рассудочная. Она, прежде чем что-то предпринять, всегда хорошенько подумает. Это вам всякий скажет. Импульсные поступки не в ее характере. Надо искать настоящего убийцу.

– Пора прощаться, – сказал Пётр Иванович.

Яна поцеловала отца в щеку.

– Держись там. Я с тобой.

– Спасибо, птичка моя. Надеюсь на наше правосудие. Я невиновен, помни это.

– Папочка, мы скоро будем вместе. – Яна повернулась к Ольшанскому. – Спасибо, Петя, что устроил нам эту встречу. Созвонимся. Теперь мне пора, – и Яна открыла дверцу автомобиля.

– Прости, дочка, – грустно молвил ей вслед Головко.

Яна выпорхнула из автомобиля и застучала каблучками в сторону самой глубокой станции метро «Адмиралтейской». Ее светлые волосы и яркий пуховик выделялись ярким пятном на фоне серого зимнего питерского пейзажа. Не обратить внимание на такую эффектную, высокую женщину было просто невозможно.

– Вот куда она опять отправилась? Что за женщина? Катастрофа на каблуках, – проворчал следователь.

– Кошка, которая гуляет сама по себе, – вздохнул Головко. – Но, пока я задержан, она не успокоится.

– Вот сказали! Может мне отпустить вас прямо сейчас из-за страха, что ваша дочь не успокоится?

– Это было бы слишком просто для Яны, – улыбнулся Иван Демидович.

Глава двенадцатая

Очередная встреча Яны и Мотова с патологоанатомом состоялась утром в морге больницы, где работал Витольд Леонидович. Собравшиеся были необыкновенно сосредоточены и серьёзны, словно собрались на военный совет в Филях, созванный полководцем Михаилом Илларионовичем Кутузовым в 1812 году.

Друзья выглядели очень даже живописно.

Кудрявые волосы Тимофея торчали на голове словно папаха дагестанца, на нём болтался свитер размера на четыре больше, а вельветовые брюки фактурой напоминали вытертый дверной коврик – просто чистая богема.

Патологоанатом, напротив, был необычайно консервативен в одежде – рубашечка, застёгнутая на все пуговки до шеи, пуловер без рукавов в диагональную клетку, брюки со стрелкой. Чёлку он аккуратно зализал набок и был похож в своих очках на интеллигента пятидесятых годов прошлого столетия.

Яна отлично выспалась и была свежа как роза. Она надела джинсы и чёрную водолазку, на голове завязала «конский хвост», в ушах у нее качались длинные блестящие серьги, а на пальцах блестели многочисленные кольца. Вокруг нее витал соблазнительно-возбуждающий аромат с нежными нотками жасмина, туберозы и миндаля.

Витольд Леонидович сварил крепкий кофе, и они завтракали, заедая кофе овсяным печеньем.

– Я не понимаю, почему нужно было собраться именно здесь, в морге, а не в кафе? – посмотрел Мотов на Яну.

– Потому, что это самое тихое и безопасное место в Питере, – ответила Цветкова, с аппетитом налегая на свежее печенье. – В кафе или ресторане можно запросто по башке снежной каменюкой по голове получить.

– Понял, – ответил Мотов. – Твой намёк очень прозрачен. Согласен на морг.

Витольд Леонидович допил свой кофе и отставил чашку.

– Я провёл исследования. Могу сказать, что вас, мои дорогие, опоили психотропным средством. Слава богу, концентрация была невысока, а то мы сейчас бы с вами здесь не разговаривали.

– Это каким же образом? – поинтересовалась Яна.

– Вещество добавили в алкоголь, который находился в машине. Наркотик вызывал сильные галлюцинации.

Яна кивнула:

– Вот почему я всю дорогу спала, как убитая. Теперь ясно.

Тимофей подтвердил:

– А я видел такие картины, что и Хичкоку не снились.

– Ты не только видел, но и рассказывал, – подсказала Яна.

– У меня было ощущение, что всё происходило на самом деле, я голову мог дать на отсечение, что всё это чистая правда. Да, отлично мы траванулись, могли и коньки откинуть.

Яна вздохнула: