Татьяна Ливанова – Журнал «Парус» №92, 2025 г. (страница 21)
И встаёт вопрос: а кто такие «наши»? Выдумка это писателя Достоевского, его безбрежная фантазия? Или это есть?.. И кто Мы в этом
Немного о себе. Тоже тёмный, как печенег, дремучий. Большую часть своей жизни пребываю один, в лесном одиночестве. Но бываю и в городе, где живёт и учительствует моя жена. И однажды, появившись в городе, включил ТВ, канал «Культура»; и попал на одно историческое повествование о сестре русского царя Александра I Екатерине-Като. Она вышла замуж за короля Пруссии Вильгельма I и была счастлива, окружающие её любили за ум, за доброту. Любил и муж, и строил для своей Като дворец. На фронтоне дворца он решил установить фигуры всех Муз. Отказал только одной – Музе трагедии, сказав, что трагедий, страданий для его народа хватит… И однажды, затосковав по мужу, Като поехала в то место, где строился для неё дворец… И застала своего мужа с женщиной… Като не смогла этого перенести, для неё это оказалась трагедия. Она словно опалила свои крылья… тут же зачахла и умерла.
После её смерти дальнейшая политическая карьера её мужа не задалась. Что стало с тем дворцом и установили ли на нём недостающую Музу трагедии – не знаю. Но…
«Я за ужас в искусстве. Пусть перед его искажённым лицом стоит человечество, видя себя в своём зеркале «завтра» кровавом».
И уже не «завтра», а сегодня тысячи детишек палестинской Газы стонут под завалами рухнувших домов. Но это не природная катастрофа, не цунами, не землетрясение, это сделали существа, называющие себя люди, к которым русский мыслитель Фёдор Достоевский обращал слова о том, что не построите вы на земле счастье на слезинке даже одного замученного вами ребёнка…
С уважением ко всей команде «Паруса» и к его пассажирам, и с пушкинским вопросом, на котором Александр Сергеевич оставил нам свою «Осень»: «Куда ж нам плыть!..».
Перечитал то, что записал – и хоть хватайся за голову: оказалось, ради чего меня пригласили в журнал «Парус» и дали слово, я ничего не сказал, куда-то, во что-то непонятное сбился и ничего молодым писателям настоящего и будущего не предложил, не пожелал. И что пожелать дальше, не знаю.
Но вот вспомнилась мне уже давняя кинохроника или клип украинского майдана 2014 года, где одна девочка-поэтесса читала свои стихи:
Вам шлют новые указания —
А у нас тут огни восстания,
У вас Царь, у нас – демократия
Никогда мы не будем братьями
Она вся – в поэзии (в крови будут другие), задирает свою головку снизу куда-то кверху, обращаясь таким образом, надо полагать, к «брату», с которым она разводится (её разводят, но она этого не замечает, не понимает). А брат её старше и ростом явно повыше, иначе зачем тянуть кверху головку, поднимать лицо, словно обращаешься к кому-то, кто находится выше тебя…
А нехороший брат или сестра – это, конечно же, Россия… и поэтесса очень эмоционально читает свои стихи: никогда мы не будем братьями, даже сводными. Она, они там на киевском майдане свободные, рискованны, раскованны, а мы тут в России с детства «в цепи закованы». И мелькают тут же картинки этих, в цепи не закованных, свободных, «кто не скачет, тот москаль» – и скачут огромной толпой молодняка, под ритмичную общую команду; и попробуй тут остановиться, задуматься, заглянуть в себя, побыть самим собой, спросить: «Зачем я здесь?..» и «Кто мы есть?..»
Страшная это свобода – свобода толпы. В ней не только твоя воля, а всё личное с чем бог тебя создал, из тебя будет выбито этим единым ритмом «кто не скачет, тот москаль»…
И всё это было тогда обращено в виде рупора в сторону Москвы, России, чтобы и в России запылали «огни восстания». И то, чем так поспешно выпросталась юная поэтесса, тут же (тогда) положили на музыку в Латвии, исполняли, как новую Марсельезу, на русском языке, конечно, для России, чтобы и в ней стало также смутно, мутно и бестолково, как и на Украине… – так я тогда записал в своих письменных размышлениях то, что видел… И мне тогда захотелось что-то сказать той девочке о её поэзии из тишины русского, сибирского леса.
Конечно, я мог бы сразу привести справедливые слова Ивана Бунина из его и наших «Окаянных дней»:
Невластны мы в самих себе
И, в молодые наши леты,
Даём поспешные обеты
Смешные, может быть,
Всевидящей судьбе
И, боюсь, молодая украинская поэтесса со своими «обетами» по молодости своей поспешила.
Но самое печальное будет, когда пройдут годы и поэтесса пройдёт более-менее курс истории, и сама сегодняшняя история будет выглядеть немного по-другому, поэтесса поумнеет, застыдится за свои слова и захочет взять их обратно… А уже не возьмёшь…И тогда, всю оставшуюся жизнь, она будет подтверждать и утверждать эти её «поспешные обеты».
А жизнь пойдёт вперёд. Поэтессе придётся стоять на своём, держаться за своё, торопливо выплеснутое, не отстоявшееся, держаться за обет: «никогда мы не будем братьями»; и это станет смыслом и состоянием всей её жизни, души: и, таким образом, «тьма уходит во тьму»…
Так я записал тогда к той поэтессе, только что вернувшись в свой сибирский лес из западной Украины… Прошло девять лет. Какая она сегодня – та поэтесса?.. Как ей сегодня видятся воспетые ею «огни восстания»? и Украина, погружённая в кровь и страдания… Не видит ли она во всем произошедшем и происходящим с Украиной и своей вины? И поняла ли, чьи
И согласитесь, обет «никогда мы не будем братьями» близок к проклятиям достоевщине и русскому человеку. Та же поспешность…
А вдруг и впрямь – захотите взять свои слова обратно?..
А с проклявшим достоевщину и русского человека – и все те, кто уезжали, убегали из России совсем недавно; кто-то также с проклятиями, кто явно, кто тайно, кто от военной мобилизации из страха за свою жизнь… Хотя большинству из них ничего ещё не грозило, но спешили… И теперь с этим жить, говорить что-то детям, потом внукам, как-то оправдывать себя. Хорошо, если будете жить в Канаде, где канадским парламентом приветствуется гитлеровский нацист… там оправдаться будет легко; среди поляков и евреев – потруднее, но и среди них оправдаетесь, оправдают: вы же бежали из России, проклинали Россию… Но вот как оправдаться в своей душе, серьёзно, по-настоящему…ведь тогда «возвращение блудного сына» или блудной дочери… или «тьма уходит во тьму» неправды, ненависти, мести… А этим жить тяжело – лучше и достойнее погибнуть в бою.
Я тоже ловлю себя на мысли, что спешу, сваливаю всё в кучу…Хватаюсь за всё подряд… По молодости мы торопимся, спешим заявить себя в своих проклятьях и обетах. А в старости торопимся донести до молодых то, что по какой-то причине не сделали в зрелой половине жизни… «а время гонит лошадей», «лихой ямщик, седое время» уже подаёт телегу жизни к крыльцу… И пора отбирать, что оставить здесь, а что завернуть в старую парусину с названием «тайна» и унести, увезти с собой… Как это сделал Варлам Шаламов. Светлая ему память.
Физика и лирика
Валерий ГЕРЛАНЕЦ. Автограф Пушкина
Лето 1825 года
Сельцо Михайловское, укрытое мутно-молочной пеленой, ещё пребывало в утренней дрёме. Туман клочьями осел на кронах деревьев, а также на кустах сирени и жасмина, окружавших господский дом. На чьём-то крестьянском подворье громко прокукарекал петух, и тут же стали подавать голоса его немногочисленные сородичи. Из-за ближайшего холма робко выскользнул первый солнечный луч, заискрившись в водах двух прудов, в петляющей вдоль изумрудных лугов речки Сороть и обращённых на восток окнах домов.
По просёлку, соединявшему Михайловское с ближайшим сельцом Бугрово, торопливым шагом двигались трое мужиков.
– Свят! Свят! Свят! – то и дело совершал крестное знамение самый старший и высокий из них с окладистой сивой бородой. – Не иначе, силы бесовские!
– Энто они, точно они наследили, – поддакнул второй, всем своим обликом напоминавший чернеца.
А третий, обтерев рукавом рубахи вспотевшее веснушчатое лицо, молвил:
– Мне вот, Михайла, ужо двадцать осьмой годок-то от роду, а такие страсти зрю впервые.
И троица, то и дело крестясь и испуганно оборачиваясь, припустила в сторону Михайловского пуще прежнего.