Татьяна Ливанова – Журнал «Парус» №86, 2021 г. (страница 16)

Шла она из Неверова: смотрела, где рожь вызревает быстрее – туда в первую очередь комбайны надо будет послать. Устала, срезала угол у перелеска, не по дороге, а клеверным полем скошенным, чтобы поскорее дойти. Перешла поле, да что-то и тяжело стало по жаре, по сушине такой, вспотела – весь день на ногах – и присела в тень у кустов, у ног одинокая пушица высокая, еще не растерявшая свою снежную вату. Ветерком пообдуло, а прикрыла глаза и – задремала. Задремала и будто сразу же проснулась и подумала: вот как, значит, сил-то у меня стало меньше… Пора, видать, из агрономов…

Тихо, благодать, луга вокруг в копнах сена млеют, точно сторожат её покой случайный. Глянула на пушицу и уже крепко заснула на полчаса, и в момент не яви, но еще и не сна ей мигнуло из грез, что она уже дома, сидит у окна зимой, и не одна, да с кем же?.. В окне поле в синих и белых солнечных пятнах, знакомое столько лет. Наверно, это от пушицы, её жаркого, июльского летнего снега…

Письмоносец прямо в том поле протянул ей извещение: «Муж ваш Алексей Семенович пропал без вести». Последнее письмо от него пришло из Витебска, он был зенитчиком. Едва ли и четыре года успела прожить она с ним до войны, осталась дочка Ирина. Сорок три раза наступала зима с того дня – и сорок три раза взрезал плуг весеннюю землю…

Долго хранила его трудовую книжку, но потом пришлось расстаться и с ней, потребовалась по какой-то причине в архив. С годами всё пропало, не сохранилось у неё ни того скорбного извещения, ни фотографии мужа. Не успели они перед войной обзавестись своим домом, а уж потом одной ей стало не под силу, так и жила на квартире. Да и должность такая – с сорок третьего года агрономом – дома некогда сидеть…

Прошлое глубенеет тенью холодной, как в овраге: пропал без вести. И вплотную подступает к дому – длинное поле с синей комковатой по снегу дорогой, световое его раздолье, синие и солнечно белые пятна, будто живые, по снежной глади… Тихо зимой, покойно, чисто в старом доме, цветные домотканые половички на полу, белые занавески на окнах… По полю бегут, бегут наперекрест по насту сугробов сверкающие по-райски тропки в сказочность снежной лепки на соснах, в живую, глаголющую уже мартовскую синеву за сосняком. Странные, узенькие, крепкие тропинки по насту, они растают, а в душе останутся, и всё ведут к той живой синеве, откуда будто идёт к ней кто-то. С верой и надеждой, и с радостью – так девственно сияет мир и тихо. И еще что-то непроявленно праздничное во всём, в этом покое: будто не извне, а изнутри ласковым своим обещанием глядит на неё снежное, мартовское поле….

Тихо, тепло, поле точно сторожит её сон, копны сена сами – как чьи-то сны нераскрытые – тоже, может, тех, что не вернулись с войны в здешние деревни, пропали без вести: ни крестика, ни косточки… О чем еще нагрезил ей знакомый с детства мир кратким сном у пушицы?.. Не пройдет и полвека, как старинное это поле задичает, зарастет мелкими сосенками, березками, перекидчивым осинничком, и дачники станут ходить сюда за грибами. И будут там рыться дикие кабаны. Местные жители, крестьяне, переведутся, а её, старушку девяноста четырех лет, дочь увезет в город умирать…

Пушица облетает, и одна пушинка села на лицо, зацепилась за висок, другая – под глазом – и разбудили. Вот она и смотрит на пушицу вопросительно, непонимающе, но занята внутренним. Там в ней всё видит еще, хочет ответить, понять, почему все вокруг чего-то ждет, и она чего-то с надеждой ждет, что оно придёт, отверзнется: где-то здесь уже рядом. Она забыла, к кому в своем коротком сне и зачем бежала она навстречу… Да и не вспомнить ей такое. А просто в этот краткий случайный сон, просвеченный солнцем, привиделась ей «вся жизнь, как один день», как сама она любила приговаривать.

Лицо и шею приятно пообдуло ветерком. Пора уже и идти, такое впервые с ней, что она не дошла до деревни, как ходила почти полвека, а села передохнуть… Пушинка опять задела, защекотала под глазом, и она смахнула её и поняла, что всеми мыслями этими грезит еще в тяжелом дневном полусне, и вот теперь проснулась уже окончательно. И с осмягшим от неудобной позы телом, в резиновых душных сапожках тяжело пошла к дороге. Дом, где живёт она, на краю деревни, на свороте шоссейки к мосту через Юхоть – на Рыбинск.

По этой самой дороге весь тот долгий летний день, весь день они всё шли и шли… Всё шли и шли они от волжской переправы деревней, по шоссейке, мощенной булыжником, еще одетые кое-как, во все своё, домашнее, кто доедал кусок на ходу, кто запевает, кто зажурился. Бабы смотрят, жалеют: «Молодняк на фронт гонят… Вот уж матери-то по вам наплачутся!» А к колодцу из избы выскочила старуха растревоженная и, всё хлопая себя ладошами по коленям черного подола, наговаривала: «Пейте, милые! Пейте прямо из ведра!» И весь день метался по дороге прах от беспокойного ветерка, и плутал по обочине пух одуванчиков. А они всё шли и шли, и где-то высоко-высоко, невидимый в зените, точил, сверлил небо жаворонок.

Наши встречи

Нина ЖИРКОВА. «Пушкин. Болдино. Карантин…»

Интервью

10 февраля Россия отмечает годовщину гибели Пушкина. Парадоксально само словосочетание: «отмечаем годовщину смерти» — словно день рождения. Но Пушкин сам сплошной парадокс; по его же выражению: «гений, парадоксов друг». Несмотря на страшную гибель Поэта, мы доселе воспринимаем его отнюдь не как покойника. Вот уж воистину, кто «живее всех живых» в России, так это Пушкин! Потому даже в годовщину смерти Александра Сергеевича несём к его многочисленным памятникам букеты, а не венки! Солнечный свет Пушкина и поныне рассеивает мглу, периодически надвигающуюся на нас. Вспоминаются слова Михаила Пришвина, сказанные в то время, когда немцы стояли под Москвой и рассматривали её в бинокли… Пришвин сказал, что даже если враг займет Москву, даже если дойдет до Урала и Сибири, то где-то в глухой деревушке, чудом оставшейся не оккупированной, люди откроют томик Пушкина – и с этого вновь начнётся великая Россия. Так давайте чаще читать Пушкина, удивительным образом находя в его творчестве ответы на наши самые насущные вопросы.

Давайте, ничуть не прощая убийц русского гения, тем не менее будем относиться к Пушкину как к живому человеку и нашему современнику. Впрочем, похоже, я стучусь в открытые двери, ведь большинство из нас так к Поэту и относится. Об этом порой говорят весьма забавные факты недавней истории. Мало кто знает, что эмигранты из СССР, приехавшие во время перестройки на ПМЖ во Францию, перво-наперво разыскали семейство Дантесов и так сердито и забавно угрожали им, потомкам убийцы Пушкина, что те, хоть ни в чём сами не виноваты, почли за благо продать фамильный замок и от греха подальше уехать из веками обжитого места…

Пушкинская тема неисчерпаема в принципе, ведь Пушкин – некий космос нашей России. Более пятисот памятников Пушкину стоят по всему миру.

Но!

Есть одно место, которое можно назвать особенно пушкинским. Именно там Поэт пережил самые счастливые творческие мгновения. Это нижегородское село Болдино, фамильное поместье Пушкиных, которое мы вправе называть столицей вдохновения. Оно и сегодня является местом паломничества читателей, писателей, туристов со всей России и всего мира. А встречают их радушно, каждый раз обновляя вечно живую пушкинскую тематику, сотрудники Государственного музея-заповедника А.С. Пушкина «Болдино» и, конечно, лично директор Нина Жиркова. Хочу от имени читателей выразить благодарность Нине Анатольевне за то, что несмотря на свою занятость она любезно согласилась ответить на мои вопросы накануне Дня памяти Пушкина. И хочу попутно заметить, что эта наша беседа будет продолжена в канун Всероссийского Пушкинского дня России.

Диана КАН

– Нина Анатольевна, к Болдину так применим термин «гений места», поскольку именно здесь наш Гений создал свои гениальные творения. И это не тавтология, это реальность! Великолепная природа Болдина, его удивительные люди, предки которых имели возможность непосредственно общаться с Пушкиным… Его богатая древняя история… Всё это делает его поистине сакральным местом в России.

– Да, музей-заповедник А.С. Пушкина имеет богатую историю, заслуживающую большого отдельного разговора. Первым из известных владельцев Болдина был воевода и окольничий Евстафий Михайлович Пушкин, отличившийся во времена Ивана Грозного на военном и дипломатическом поприщах. В 1585 году за ним уже значилось Болдино в качестве поместья – во временном владении, на срок «царевой службы». После его смерти Болдино получает Иван Федорович Пушкин. За участие в Нижегородском ополчении под знаменами К. Минина и Д. Пожарского имение переходит ему в вотчину, то есть потомственное владение. На протяжении трех столетий болдинские земли принадлежали Пушкиным. В преддверии 100-летия со дня рождения А.С. Пушкина последний владелец болдинского имения Лев Анатольевич Пушкин (внучатый племянник поэта) начал хлопоты по продаже Болдина в государственную казну. В 1908 году была получена долгожданная резолюция министра просвещения: «Мысль о сохранении для русского общества местности, где Пушкин писал свои вдохновенные произведения, заслуживает внимания».

– Говорят, что к получению Болдином особого государственного статуса приложил руку Пётр Аркадьевич Столыпин…