Татьяна Ливанова – СОТВОРЕНИЕ ЛЕГЕНДЫ (страница 15)
Шестого июля в город вошли немецкие танки. Началась оккупация города, которая длилась 228 дней, а мы, все его жители, жили в постоянном страхе.
Город стал наполняться различными войсками, оккупантам потребовался даже наш полуразрушенный дом, и нас выселили в сарай. Бабушка называла немцев, венгров (мадьяр), румын «непрошенными квартирантами», а на улице я несколько раз видел итальянцев с перьями на шляпах.
И у каждого из них были жёсткие требования к жителям, основное из которых: за неповиновение – расстрел.
На третий день оккупации пришли полицаи и арестовали отца, который ещё не успел оправиться от ранения. Его рассказ о своем коротком боевом пути я запомнил на всю жизнь:
– Я был активистом и в партию большевиков вступал по убеждению. В начале войны мне было 29 лет и я пошёл на фронт добровольцем. Был определён политбойцом в стрелковый полк Западного фронта, который отступал к Ленинграду. Там пришлось оборонять гору Воронья, на ближних подступах к городу.
Рота обороняла высоту Воронья из последних сил. Фашисты жали. Мы надеялись на подкрепление. Высоту никак нельзя было отдавать, с её вершины простреливалась большая часть Ленинграда. Трое посланных в полк связных обратно не вернулись. Вызвался я. Командир роты, ещё мальчишка, благословил меня словами: «Отец, на тебя вся надежда!». И я пополз, пули роем проносились надо мною, но, видимо, ещё не было моей. На пути в полк нашёл своих товарищей, но уже ничто не могло им помочь. Не знаю и сам, как добрался до штаба полка, доложил обстановку. Мне сказали, что на помощь выступает целый батальон. Я мог идти с ним, но мне нужно было поддержать своих товарищей и сказать, что помощь идёт. Я спросил разрешения и подался в роту один. Где-то на полпути меня и достало. То была уже моя пуля. Наверное, так бы и сгинул, но идущие на подмогу бойцы батальона обнаружили меня и отправили в госпиталь. Очнулся через две недели, три месяца не разговаривал, потом меня «Дорогой жизни» отправили в Вологду, где я с трудом начал говорить. Пуля прошла сквозь голову навылет, и врачи посчитали, что я не жилец. Списали под чистую. В июле 1942 года за мною приехала твоя мать. Чего ей это стоило в то время – добраться из Острогожска до Вологды и обратно, да ещё со мною, заикой – сам Бог знает! Врачи посчитали, что я больше года не протяну, а вот уже 40 лет топчу эту землю, потому-то люблю жизнь во всех её проявлениях…
Этот разговор состоялся в далеком 1981 году, а через два года отца не стало.
В 1965 году отца вызвали в райвоенкомат и вручили за тот бой медаль «За боевые заслуги» под номером 2667006. Получить такую медаль в 1941 или 1942 году, когда страна оборонялась, было равносильно награждению самым большим орденом. Это потом, когда погнали фашистов, награды давались легче.
А легко ли было моей маме, которой в начале войны исполнилось 28 лет? С каким трудом привезла она отца из Вологды домой в Острогожск, об этом знали немногие. А мы обрадовались – папа появился дома, хотя и седой, но живой. Дядя Вася, его друг, живший на нашей улице, уже стал полицаем, но пришёл предупредить отца, чтобы он скрылся – на него пришёл донос в полицию. Отца стали собирать в побег, хотя он был ещё слаб, но не успели. По доносу соседки, как я узнал позже, на отца, что он коммунист, его забрали полицаи. Два дня мы жили в постоянном страхе, что его расстреляют или повесят. В городе на площади уже стояли виселицы с повешенными коммунистами и просто жителями. Но и тут судьба улыбнулась нам. На третью ночь кто-то постучал в окно. Это был отец. Ему удалось бежать из концентрационного лагеря, который был на торфяниках, а отец отлично знал эту территорию ещё по довоенной работе. Отца спешно отправили в деревню к тётке, где он и прятался до конца оккупации. Но эта история требует отдельного рассказа.
К слову, в Острогожском районе немцы организовали 14 концентрационных лагерей, в которых содержались 100 тысяч советских военнопленных и местных жителей, строящих железную дорогу на Сталинград, так называемую «Берлинку». Это одно из белых пятен Великой Отечественной войны. Сколько погибло там наших людей – одному Богу известно. Их хоронили прямо у насыпи. Сегодня эти места позабыты, и поисковики, которых показывают по ТВ, не знают об этом. Их больше привлекают места больших сражений, но были и такие «тихие места», где решались судьбы войны.
О «Берлинке» я впервые услышал в конце 90-х от своего друга Ивана Черкасова, который был на девять лет старше меня и которого пятнадцатилетним пацаном схватили и отправили строить «Берлинку». Но ему с тремя такими же ребятами удалось бежать, когда их везли в концлагерь, поэтому и остался жив. Уже позже, после освобождения, Иван был призван в армию и успел принять участие в Великой Войне, сражаясь с самураями… Да, трудная судьба досталась нашему поколению.
Я увлёкся своими воспоминаниями и забыл о письме товарища. В нём он делится своими впечатлениями о жизни в оккупации. И хотя мы жили в одном городе и в одно время, но воспоминания у нас разные и, в основном, нерадостные.
– Вспомнили ребят, – пишет Володя Котов, – Масюкова Толю и Рымарева Валю, 1931 года рождения, которые жили рядом с нами на Новой Сотне (слобода города), и они всегда брали нас с собой. По наши меркам они были уже большими.
За нашими домами располагалось небольшое озеро, в котором до войны красноармейцы купали своих коней, а рядом были склады, где немцы организовали скотобойню. Водоём мы называли Зарой. Рядом с ним немцы соорудили выгребную яму, куда вывозили весь «ливер» убитых животных. Там всегда толпились ребята с сумками и ножами. Немец вываливал в яму с подводы «ливер», и тут же ребята бросались к яме, кромсали «ливер», прятали в сумки и бежали с этим «богатством» домой. В этой яме всегда стояла вонючая жижа…
Позвольте отвлечься на свои воспоминания:
– Наша семья также жила в слободе Новая Сотня, тоже недалеко от скотобойни, только с другого края. Наш дед был ещё крепким мужиком, и немцы привлекали его к работе на скотобойне. За дедом приходил полицай и отводил его туда. Естественно, там ему поручалась самая грязная работа, за которую его «награждали» цыбаркой (большое ведро) крови животных. Бабушка разливала эту кровь по противням, она застывала, её резали на кусочки и жарили. Это был деликатес. А в это время наша мама выменивала последние вещи на какое-нибудь зерно и картошку в окрестных деревнях. Это было опасно, но голод не тётка!
Ещё до оккупации жители города жили впроголодь, а в оккупации вообще стало туго – магазинов не стало, а базар совсем оскудел…
Возвращаюсь к письму товарища:
– Как-то в августе месяце пришли мы за «ливером», меня брат к яме не подпускал, я стоял на подхвате. Приехал немец, открыл короб, вывалил «ливер» и стал смотреть, как пацаны кромсают отходы. Потом схватил одного пацана и кинул в яму. Лето, жара – в яме плавают кишки и черви, пацан бултыхается, кричит, а немец смеётся.
Ребята вытащили друга из ямы, отмыли в Зарое, кое-как успокоили… На следующий день снова привозит немец «ливер», высыпает в яму. Смотрит, но никто из ребят не бросается за «ливером». Фриц недоумевает. А ребята постарше кинулись на него и столкнули в яму. Немец толстый, барахтается в яме, кричит, а ребята смеются. «Киндер, – вопит фриц, – помоги выбраться!» Пожалели ребята фрица. Подали ему колючую проволоку, он не дурак, обмотал проволоку клеенчатым фартуком и кое-как выбрался сам.
Расплата не замедлила свершиться. Ночью мадьяры и полицаи устроили облаву по домам на пацанов старше десяти лет, стащили всех на конюшню и до крови перепороли шомполами…. И всё равно народ ходил к яме. Жить-то надо было, надеялись на наших…
У меня на тот момент иные воспоминания… Пока наша мама крутилась, добывая кое-какую еду, бабушка ни на шаг не отпускала нас от себя, так что мы не могли участвовать в «походах» к выгребной яме. Довольствовались тем, что дед иногда приносил с бойни.
Как-то мама пошла на рынок-базар и не вернулась. Её не было двое суток. Представляете наше состояние? А тут ещё поползли слухи, что немцы окружили базар и держат людей для каких-то целей. А там была наша мама!
Потом узнали, что людей собрали для машин-душегубок, которые следовали из Харькова по железной дороге. Но наши самолеты разбомбили этот состав, а партизаны довершили его разгром. Продержав людей двое суток и не дождавшись машин, их отпустили. Акция уничтожения жителей Острогожска была сорвана. А каково было нам, детям, которым бабушка и дедушка не могли объяснить, где их мама?
Вот так и ходили в оккупации наши родители по лезвию бритвы – ведь для оккупантов жизнь аборигенов-недочеловеков ничего не значила… Мы, дети, не понимали происходящего, но чувствовали, что происходит что-то страшное.
Возвращаюсь к письму своего товарища и нахожу эпизод, в котором он рассказывает, как увидел эсэсовцев. Здесь надо признать, что память нам стала изменять. СС действительно носили чёрную форму, но форму такого же цвета носили, например, танкисты дивизии СС «Мёртвая голова». Но Володя почему-то вспоминает их в серой форме. Это могла быть полевая жандармерия:
– Видел эсэсовцев, но у них была не чёрная, а серая форма, мышиного цвета. Рядом со школой квартировал немецкий врач-хирург, а у него был денщик – всегда весёлый Ганс. Как-то я катался на санках в яру возле школы. Он поймал меня, ему нужны были санки, чтобы подвезти к дому бревно. Ганс заставил меня тащить санки, а сам шёл впереди насвистывая. Не доходя до школы, только он зашел за угол хаты, как вдруг перепуганный бросился ко мне. Думаю, чего он перепугался? А он мне: «Киндер, шнель бегом нах хаузен!» Я выглянул из-за угла, вижу – стоит легковушка, а возле неё немцы в серой форме. А Ганс мне тихо-тихо: это, мол, СС. «Пух-пух – и тебе капут! Шнель домой!» Так я увидел СС…