Татьяна Литвинова – Сталин жил в нашей квартире. Как травмы наших предков мешают нам жить и что с этим делать (страница 14)
Печальный вариант созависимой, гиперконтролирующей семьи – когда один из ее членов играет роль «врага народа», с которым семья вступает в борьбу. Можно сказать – козла отпущения, плохого человека в хорошей семье. Остальные могут утешаться тем, что они большинство, сила, что с врагом успешно борются, и ему не победить. (Сталин, ты бы их возглавил.) А враг, как водится, не дремлет, и борьба не стихает… Таким врагом часто становится проблемный ребенок. Точнее, он неосознанно превращается в проблемного, потому что семья, тоже неосознанно, нуждается в этой роли. Непрекращающаяся война с ребенком при этом осознается как борьба за него – за то, чтобы он вырос хорошим человеком…
И как всегда небольшое задание.
Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться
Известно ли вам, как складывались отношения в семьях ваших дедушек и бабушек по отцовской и материнской линиям? Можете ли вы обнаружить черты сходства между характером отношений и образом жизни их семей и вашей родительской семьи? Кто из членов этих семей играл схожие роли?
Сплочение семьи посредством контроля
Рассматриваемые семьи, при всем их возможном несходстве, имеют много общего. Кто-то пытается ускользнуть от ответственности, кто-то контролирует. Из своего детского опыта каждый из супругов вынес модель, которую воспроизводит в отношениях. С высокой вероятностью в этих семьях вырастут люди, подготовленные к выполнению одной из знакомых им ролей: либо гиперответственного человека, который станет отвечать за себя и за другого, либо человека безответственного и вырывающегося из-под контроля. Часто члены семьи понимают друг друга без слов, потому что не проговаривают болезненную тему. Например, избегают разговоров о психическом заболевании матери, о том, что ее поведение бывает неадекватным. Это невозможно проконтролировать. (Ребенок в такой семье, возможно, учится воспринимать неадекватное поведение как норму, потому что ему ничего не объясняют.) Или все молчат о том, что у отца есть вторая семья. Подобное обстоятельство члены семьи тоже не могут проконтролировать и, как мы помним, в трудной ситуации привычно прибегают к замалчиванию, потому что то же самое делали их родительские семьи. Внимание всех обращается на то, что представляется более контролируемым. Зачастую объектом контроля становится поведение или школьная успеваемость ребенка. И тогда, например, вместо вопроса «Что происходит в наших отношениях?» обсуждается вопрос: «Что нам делать с дочерью, которая в 13 лет пьет, курит и вчера не ночевала дома?» Психологам, работавшим с детьми, обсуждавшим или наблюдавшим жизнь семей, такая ситуация знакома.
Возможно, в семьях, где один (а может быть, и не один) из взрослых осуществляет гиперконтроль, а другой член семьи выходит из-под контроля, совместно пытаются решить проблему обретения контроля над ситуацией, которая иначе приводила бы в отчаяние. И так члены семьи по негласному и неосознаваемому молчаливому сговору воспроизводят другую ситуацию, в которой одни из них создают проблему, а другие пытаются ее решить. Что нуждается в контроле? Оказывается, не «что», а «кто». Так вот же он, этот объект! За ним надо следить. Создавшееся положение дел оказывается трудным, но видится уже не таким безнадежным или пугающим, как то, что скрыто, поэтому участники мизансцены чувствуют себя более или менее удовлетворительно. Подобные отношения являются
На самом деле это ловушка. Представьте, семью, где родители тщательно контролировали поведение своего сына с раннего детства и продолжают делать это, когда он уже вырос. Сын не решается сопротивляться открыто, но при этом всегда создает родителям проблемы. Когда в вузе он оказывается под угрозой отчисления, родители договариваются о пересдаче экзаменов, сами привозят сына в институт в нужный день, чтобы он не прогулял. В конце концов его отчисляют, и тогда родители устраивают его на работу. Сын перестает ходить на работу, и его увольняют. Потом появляются проблемы с законом. Сын получает условный срок, и родители начинают следить, чтобы он вовремя отмечался у инспектора… Все вокруг жалеют измученных родителей. Нетрудно заметить, что в этой семье очень устали все трое, и сыну, чья жизнь рушится, тоже несладко. (Окружающие часто считают таких детей избалованными и неблагодарными счастливчиками, не понимая, что гиперопека – это абьюз.) И муж, и жена выросли в семьях с пьющими отцами и очень старались сделать так, чтобы их собственная семья была благополучной. Но созависимость коварна и возникает не только в семьях, отягощенных алкоголизмом или другими аддикциями. Из своих родительских семей родители вынесли тип отношений, в котором кто-то «правильный» контролирует, а кто-то «неправильный» уходит из-под контроля. В приведенном примере последняя роль досталась сыну.
Созависимые отношения имеют тенденцию передаваться от поколения к поколению и могут принимать разные формы. Я уже говорила о том, что жертвы репрессий и их потомки тоже могут находиться в созависимых отношениях, обреченные вновь и вновь воспроизводить привычный алгоритм взаимодействия. Современным людям часто оказывается проще представить, что враг и борьба с ним или насилие и беспомощность – не история семьи, которую остается только принять, а ситуация в ее современной жизни, которую можно попробовать изменить.
Выйти из такой ситуации довольно сложно. Людям, которые в ней оказались, важно и полезно обратить внимание на самих себя, при этом признав прошлое как свое наследие, часть своего опыта, своей идентичности. Прочувствовать это прошлое, определиться со своим отношением к нему, извлечь из него уроки. Это касается и личной истории человека, и истории его семьи. Однако сказать проще, чем сделать, поскольку принятие своей истории – это зачастую тяжелый труд, как и принятие истории семьи. Узнать и признать историю предка, который в определенный период жизни был беспомощен и ничего не мог сделать, чтобы избежать своей участи, очень страшно. Или он просто жил в страхе, что с ним может случиться беда. И семья обретает контроль, когда в ней энергия «сильного» человека направляется на другого, которого надо «покарать» или «спасти». Следует заметить, что и карать, и спасать могут одного и того же человека.
Павел Санаев в автобиографической повести «Похороните меня за плинтусом» описывает свое детство с бабушкой и дедушкой (Санаев, 2003). Бабушка контролирует каждый шаг внука, оскорбляет и проклинает его, буквально залечивает разными медицинскими процедурами. Внук беспомощен; дед, который сам страдает от действий оскорбляющей и гиперконтролирующей жены, считает ее поведение в отношении внука нормальным. Дед вспоминает эпизод из их с бабушкой молодости, когда на кухне коммунальной квартиры кто-то рассказал анекдот. Позже пришли «топтуны» и арестовали соседа, а по поводу бабушки поинтересовались: почему такая молодая и не работает? После этого у нее не проходил страх, она все время ждала ареста и в конце концов оказалась в психиатрической клинике.
Мать автора, актриса Елена Санаева, подтвердила, что речь идет о реальных событиях. Только анекдот ее мама рассказала сама, после чего в квартире стали появляться люди в штатском и расспрашивать о ней. В результате та попала в психиатрическую клинику с бредом преследования. Санаева добавляет, что в то время часто кого-нибудь арестовывали по ночам и люди вообще боялись ареста.
В негласном «договоре» членов семьи определены темы, обсуждать которые нельзя. Что получается в итоге? Запретные темы замалчиваются (по возможности даже «забываются»), но чем-то
Как вы, вероятно, заметили, я затронула тему защитного поведения потомков людей, переживших социальные катастрофы. Чтобы раскрыть ее, я снова перейду к жизни своей семьи и вернусь в то время, когда родители (выросшие, конечно, при Сталине) были молодыми, а я – маленькой девочкой.