Татьяна Лебедева – Осень нелюбви (страница 5)

– Даша, я прошу тебя, пожалуйста, поезжай домой!

Я не шевелилась. Он сделал шаг в сторону от кресла и показал на выход. Я встала, взяла свой плащ и вышла за дверь.

Я ехала домой со смешанным чувством горечи из-за того, что сделала ему больно, и удовлетворения от того, что он меня так сильно любил. Я снова прокручивала в мыслях его едкие слова. И он был не прав! От обиды он хотел унизить, оскорбить меня. Но, Рома, ты был несправедлив!

Я умею любить! Лет с двенадцати я чувствовала в себе огромную способность любить, моя душа разрывалась от переполняющего ее чувства. Я знала, что буду отдавать всю себя любимому человеку, я буду благодарна за каждую минуту рядом с ним, за каждое прикосновение и каждый взгляд! И я ждала, ждала этой встречи, любовь душила меня ночами, и я плакала от невозможности выплеснуть ее, подарить кому-то. Я писала стихи, танцевала, красила волосы – всё ради любви. Много лет. Просто, Рома, это оказался не ты! Я не виновата, что так получилось. Просто, это не ты! Прости!

Иллюзорный мир, стена… Сколько пафосных фраз! Рома, просто я интроверт, поэтому я замкнута в себе, я не люблю вести пустые разговоры на общие темы. Чем больше ты открываешь свой внутренний мир людям, для которых он не важен, тем сильней ты обесцениваешь себя и в их, и в своих глазах. И – нет, я не считаю себя умней других! Куда там! Я, наоборот, очень остро понимаю, как жалок мой интеллект. Зациклена на себе… Опять про эгоизм. Рома, может быть, совсем немного, чуть-чуть ты здесь прав. Видишь, я честно признаю свои недостатки и готова работать над ними! Я буду внимательней к другим. А «Серебряный век»… Ах, Рома, что бы ты в нем понимал! Вот ты, например, любишь водку, а я – «Серебряный век»!

* * *

Я поставила машину в гараж, закрыла его на ключ и пошла по темному холодному двору к дому. Было уже начало десятого. В темной глыбе многоэтажки, круглогодично обдуваемой со всех сторон ветрами, почти во всех окошках горел свет, – призрак того, что там кто-то ждет и любит. Едешь вечером по городу, смотришь на высотки, маленькие желтые квадратики, светящиеся на темном фоне, и думаешь, что каждый этот квадратик – это особая история, индивидуальная, непохожая на другие, жизнь. В каждом таком квадратике свой маленький мир с его мечтами и страстями, пространство, в котором живут несколько человек, называемые семьей, живут по своим законам и правилам. И чаще всего каждое такое желтое окошко – это отдельная семейная драма.

Дома пахло гречкой. Я включила свет в коридоре и стянула ботильоны. Мама в зале за чуть приоткрытой дверью смотрела телевизор. Судя по звукам, шел какой-то русский деревенский сериал. Мама их обожала.

– Кто там? – крикнула она.

– Мам, это я! Ну кто к тебе еще придет? – буркнула я в ответ.

Она промолчала, – и я прошла в свою комнату, мое маленькое убежище, где я могла уединиться и отдохнуть от людей. Мама называла мою комнату кельей: «Опять бежишь в свою келью прятаться? Иди лучше с людьми пообщайся, книгоедка!» Однако с книгами мне действительно было приятней. Комната моя, конечно, не была абсолютным убежищем, так как ставить замок на двери мне никто не разрешал. Мама могла в любой момент вторгнуться сюда, что она постоянно и делала, объяснять ей что-либо про личную территорию было бесполезно.

Пока я переодевалась, мама выключила телевизор и крикнула из коридора:

– Ты есть будешь?

– Да, – ответила я.

После бутербродов с чаем в обед я больше ничего не ела.

Она наложила мне в тарелку гречку и отварную куриную грудку. Она всегда готовила очень простую еду, – ту же, что и двадцать, и тридцать лет назад. Хорошо хоть не ту же, что ее мама, моя бабушка. Бабушкин кулеш из картошки и проса я не забуду никогда.

– Спасибо! – я взяла вилку и начала есть.

Мама не уходила, она стояла и смотрела на меня. Мне стало неловко и тревожно: она снова хочет поговорить со мной о чем-то «серьезном».

Начала она резко и сразу на повышенных тонах, видимо, заранее готовилась к моему приезду.

– У нас продукты заканчиваются! Масло подсолнечное в супермаркетах подорожало почти вдвое! Я уже не говорю о колбасе, сыре и мясе, скоро я перестану совсем их покупать! Ты хоть цены знаешь? Денег, что ты мне даешь, хватает на два раза в магазин сходить! Ты смотришь чеки, я каждый раз тебе на столе оставляю? Не смотришь, да?

Несколько лет назад моя мама по болезни была вынуждена преждевременно уйти на пенсию. Года три, когда я еще не работала, а только училась в институте, мы даже жили на ее пенсионное пособие и мою стипендию. Это были очень тяжелые времена, когда мы перебивались с картошки на макароны, а от самого дешевого «Семейного» шампуня в литровой упаковке у меня сыпалась перхоть. Теперь, когда я работала, я каждый месяц давала ей деньги на продукты.

Сейчас я слишком устала и молчала. Я ненавидела ее манеру начинать разговор с крика и упреков. Ну почему же нельзя спокойно и по-человечески со мной разговаривать? Я ведь не идиотка, не глухая, я и так все понимаю и слышу.

– Я тебе сейчас принесу покажу квитанции за газ и за свет! Ты ж даже не знаешь, сколько я плачу каждый месяц! А тарифы все растут и растут! Ты меня хоть слышишь?! Я с тобой разговариваю!

– Мам, умоляю тебя, не кричи. Можно я спокойно поем? – я честно пыталась держать себя в руках.

Но мама целый день накручивала себя для этого разговора. Ей очень хотелось доказать мне, что я не права, хотелось выплеснуть все, что у нее накопилось. И я молчала, пережевывала гречку и ждала, когда она исчерпает свои запасы ругани.

– Кого я родила? Не дочь, а изверг! Даже разговаривать со мной не хочет! Да придись ты на моего отца и мать – давно б за волосы оттаскали! Слова пикнуть не смела б! Ни любви у нее, ни нежности, только машину свою день и ночь намывает! Я целыми днями лежу больная, жду ее с работы, а она придет и молчит, как зверь, хоть бы когда слово от нее доброе услышала!

Подобные истерики у нее случались часто. Поводы бывали разные: я не помогла по дому, я оделась, как проститутка, я устроилась не на ту работу, я захотела купить машину, на которой скоро разобьюсь, и, как сегодня, – я даю мало денег. По-видимому, я была самой ужасной дочерью в мире.

Сейчас она завелась не на шутку. Может быть, в течение дня произошло еще что-то, что испортило ей настроение? Но после разговора с Ромой у меня не было сил даже расспросить ее, что случилось. Хотелось только одного: закрыться у себя в комнате от ее криков, от всего мира и лежать на кровати, уставившись в потолок.

Мама не унималась. Она пустила в ход тяжелую артиллерию – психологический шантаж. Применяла она его достаточно часто, но, несмотря на это, он до сих пор действовал на меня.

– О, Господи! Когда же ты заберешь меня отсюда? – она начала причитать и плакать, растирая слезы по щекам. – Не могу больше жить! Забери, прошу, чтоб я не мучилась! Это не жизнь, это кара! За что Ты так наказал меня?! Растила как ребенка, воспитывала, а выросла сволочь! Пусть посмотрит, как жить без меня! Чтоб локти себе кусала! – она поднимала рукава халата, оголяя локти и показывала, как я должна их кусать.

Больше я не выдержала. Еще чуть-чуть, и я бы сама начала вопить на весь дом. Я достала из сумки кошелек и подошла к ней. Она глотала успокоительные таблетки. Хотелось выть от тоски и тоже глотать ее таблетки.

– Сколько денег надо?

– Пошла вон со своими деньгами!

– Тысяча, две?

– Убирайся с глаз моих! – она в истерике затопала ногами.

Я попыталась положить две пятисотрублевые банкноты на стол, она швырнула ими в меня. День сегодня не задался. Так и хотелось крикнуть в ответ: «Прекрати издеваться надо мной! Ты думаешь, мне легко? Думаешь, мне не хочется орать и крушить все вокруг? Зачем ты оскорбляешь меня? Чего тебе от меня нужно? Понимания? А ты меня хоть раз поняла?»

Но я молчу, потому что моя мама психически нездорова. После смерти папы десять лет назад у нее случился нервный срыв, так что ей даже пришлось лечь в клинику. С тех пор ее преследует постоянная тревога, часто она не дает ей спать, мама ходит по ночам от окна к окну и пьет успокоительное. Она видит мир в темных красках, у нее бывают приступы удушья от страха перед будущим. Во всем и везде мама видит подвох, жизнь представляется ей сплошным страданием и болью. Она очень пессимистично настроена и по поводу моей дальнейшей судьбы, она не верит, что у меня что-то получится: создать счастливую семью, заработать денег. Она не верит в меня. Ее любовь и забота обо мне выливаются в крик и оскорбления. И я ничего не могу с этим поделать.

Я очень хочу не обижаться на нее. Я постоянно напоминаю себе, что она не виновата, это ее болезнь заставляет ее срываться на меня как на единственного близкого ей человека. И я вроде бы прощаю. Но как только она оскорбляет меня снова, все самые тяжелые воспоминания вихрем взвиваются в моей памяти, и я снова переживаю моменты унижения, и опять злюсь. Порой ей даже не надо в очередной раз кричать на меня, я просто хватаюсь за какую-то мелочь, внезапно всплывшую из глубин моего сознания, – и сама накручиваю себя. Наверное, у меня проблемы с прощением.

Я не доела гречку и ушла в свою комнату. Еще некоторое время я слышала, как она всхлипывает и причитает уже негромко. Будто какая-то неимоверная тяжесть свалилась на меня и придавила к кровати, я лежала не в силах пошевелить и пальцем.