Татьяна Лакизюк – Хроники Драгомира. Том пятый «Там свет погаснет навсегда» (страница 16)

– Я прошу вас… Вы бросили дочь, вы бросили внука, возьмите хотя бы ее, спасите свою душу. Мне больше некуда идти.

– У нее есть мать! Вот пусть о ней и заботится! – Женщина бросила половник и злобно зашипела: – Посмотри, что с нами стало из-за нее.

Подбежав к шкафу, она открыла дверцы. Достав глиняную тарелку с отбитым краем, она сунула ее практически в лицо коленопреклоненному человеку.

– Посмотри, из чего я ем! Где мои фарфоровые сервизы, расписанные вручную?

Бросив тарелку на пол, она схватила деревянные ложки, потемневшие от времени.

– Где мое столовое серебро с личной монограммой?

Вытащив стопку белья, уже не сдерживаясь, закричала:

– Где мои шелковые простыни с вышивкой?

– Но ведь не в этом счастье, – тихо обронил мужчина, – счастье в них, в наших детях…

– Да что ты говоришь?! – взвилась женщина.

От злости голос сорвался, и последние слова потонули в приступе кашля. Держась одной рукой за горло, она поспешно схватила кувшин с водой. Расплескав воду на пол, жадно выпила добрую половину.

– У меня отняли все. Эти мерзкие правители. Отняли из-за нее. Так что не проси.

– Никто у вас ничего не отнимал. Вы сами решили уйти вслед за ней…

– Я?! Я думала, она меня возьмет с собой! Мы будем жить в самом Манибионе, а она… Она меня бросила и забыла. Сунула мне этот жалкий домишко.

– Она позаботилась о вас. Она вас спрятала.

– Ха… Спрятала… Как бы не так. Она избавилась от нас. Как от ненужного хлама, сунув в эту непроходимую чащу. Да я даже не могу выйти из этого леса, он не выпускает меня.

– Это все ради вашей же безопасности, – Гноючка пытался успокоить разгневанную женщину, но та ничего не слышала.

– Запереть меня в этой глухомани, отнять лучшие годы. Мало того, что я растила ее не жалея себя. Она забирала все мое время. Мне бы погулять, но ей нужно есть, мне бы на танцы, но ее нужно укладывать спать… И что же, она думает, что я сейчас возьму ее ребенка? Никогда! Да как она вообще смеет меня о чем-то просить?

– Она и не просила… Она думает, что ее дочь родилась мертвой, – тихо прошептал Гноючка.

– Но у нее же должен быть отец? Вот пусть он заберет.

– Отец не знает о ней.

– То есть ее как бы не существует?

– Получается так…

– Ха! Вот пусть так и будет. Оставь девчонку в лесу. Нечего ей мучиться. И убирайся! Мне надоело тебя слушать! Уходи, пока я не позвала мужа. Уж он с тобой церемониться не станет.

Гноючка с трудом встал. Прижимая к себе драгоценный сверток и шатаясь от горя, он вышел из дома. Прикрыв дверь, поковылял в сторону леса, глотая крупные слезы.

Дойдя до первых кустов, он сел прямо на землю и приподнял край одеяла, открыв лицо ребенка. Малышка, почувствовав свет, сначала зажмурилась, а потом открыла глаза. Гноючка замер от нахлынувших чувств. Таких глаз он не видел никогда. Огромные, с длинными загнутыми ресницами, они были разного цвета. Левый – теплого янтарного оттенка с золотистыми искрами, а правый – глубокого зеленого цвета, как изумруд в чистом виде. Двухцветными были и волосы: нежные зеленые кудряшки словно тронул огонь и кончики волос горели ярко-рыжим цветом. На них было невозможно смотреть, чудилось, что в лесу пылает пожар. Вздернутый носик украшали задорные веснушки. На правой щеке начала путь зеленая ветвь с крохотными листочками, а на спине алели рубиновые камни, пока больше похожие на обычные родинки. Но Гноючка был уверен, что это не так. Это вовсе не родинки, а начало символа огненного волшебника. Как это возможно? Он не знал. Таких детей он не видел ни разу. Даже в случае брака между уроженцами разных петрамиумов ребенок всегда наследовал дар отца. Да, во внешности могли быть заметны признаки обеих магий, как, например, Сентария и ее знаменитые волосы, в которых буквально сплелись воздушная и земная стихии, но дар всегда переходил от отца. А у крошки, лежащей на коленях Гноючки, были символы обоих родителей, что могло означать одно – девочка будет владеть не только магией огня, но и земли.

Несмотря на то, что она совсем недавно родилась, ее взгляд уже был осмысленным. Она внимательно смотрела на спасителя, будто читая его невеселые мысли. Гноючке вдруг привиделось, что в этих удивительных глазах промелькнуло сочувствие. Он почувствовал, как в груди расплавилось сердце. Прижав к себе ребенка, Гноючка начал раскачиваться. Усталость последних дней навалилась на него, а страх вновь заворочался, подступая прямо к горлу. Столько всего ему пришлось сделать, пойти на такой обман, что руки до сих пор тряслись мелкой дрожью. Рискуя собой, он вырвал девочку из лап неминуемой смерти, посмел обмануть самую могущественную колдунью, сказав ей, что ее дочь мертва, и получается все зря.

– Прости меня, Сфалерита,10 но я не знаю, что мне делать, – слезы вновь покатились по изуродованному лицу.

Хранитель Сфалериты внимательно смотрел на него, озабоченно поводя ушами. Гноючка замер, невольно залюбовавшись и им.

Пушистый каракал11 Аурис12 тоже был удивителен. Его мордочка под стать глазам и волосам подопечной, тоже была двухцветной. С одной стороны рыжая, с другой зеленая, в сочетании с длинными заостренными ушами, на кончиках которых поблескивали сфалериты, она была невероятной.

И девочка, и ее хранитель обещали стать удивительно прекрасными, когда подрастут.

Если подрастут…

Гноючка вновь вздохнул и начал подниматься, одной рукой крепко цепляясь за ветви куста. Надо что-то решать. Здесь Сфалериту не возьмут. А он так рассчитывал на это. Распрямившись и поджав скрюченную ногу, он привязал сверток с уснувшим ребенком к груди, вновь соорудив из старой простыни подобие люльки. Достав верное мачете, Гноючка приготовился снова продираться сквозь непролазную чащу, которая окружала этот негостеприимный дом. Взявшись рукой за первую колючую ветвь, он уже занес мачете, как услышал властный голос.

– Стой!

Гноючка вздрогнул и выронил нож. Прижимая к себе ребенка, он, превозмогая страх, медленно обернулся. Увидев, кто перед ним, невольно попятился, прикрывая драгоценную ношу. Длинные шипы, торчавшие из ветвей кустарников, тут же впились в ничем не защищенную спину.

– Стой! Кому говорю!

Огромная фигура выдвинулась из леса и заторопилась к Гноючке.

Тот вскрикнул, пытаясь продраться сквозь кустарник. Капли крови окрасили ткань рубашки. Шипы вонзились еще глубже, причиняя невыносимую боль.

– Да стой же ты! Покалечишься ведь. И ребенка покалечишь. Стой! Я не причиню вам вред!

Гноючка замер.

8

Собравшись с мыслями, Луна решительно направилась к лунфилету. Страхи страхами, а люди ждут. Нельзя обижать простых драгомирцев, а то еще подумают, что Луна из всенародной любимицы превратилась в зазнавшуюся гордячку. Нужно отдать дань появившейся традиции и посетить остальные петрамиумы.

Под приветственные крики детей, которые никак не хотели отходить от лунфилета, вся компания поднялась на борт. Аметрин с Реальгаром сели за штурвал и взяли направление в Кристаллиум – петрамиум воздуха, ветра и облаков.

Эгирин подошел к жене, молча сидящей на скамье, и тронул за плечо.

– Ты как? – участливо спросил он.

– Я? Нормально!

– Да вижу я твое «нормально». Чтобы ты сидела вместе с нами в лунфилете? Когда такое было?

– Мне нужно подумать. Понимаешь, в этом году все не так. Ты знаешь, что в это время я всегда нервничаю…

– Ну уж мне-то не знать, – Эгирин едва сдержал тягостный вздох.

– Извини… – несмотря на все его усилия Луна все равно заметила и огорчилась еще сильнее.

Взяв себя в руки, она продолжила:

– Все эти годы мне удавалось справляться. Хоть я и беспокоилась, но где-то в глубине души была уверена, что все будет хорошо.

– Ну и зачем тогда изводить себя?

– Ты не дослушал. Это я поняла только сегодня. Тогда я волновалась. Знаешь, как бывает за неделю перед сдачей экзамена. Всю неделю ты боишься, но как бы не в полную силу. Ведь до экзамена еще так далеко. Но, в конце концов, наступает тот самый день, и страх становится настоящим. И мне кажется – этот день настал. Время пришло. Нас ждут большие испытания. Будет война, Эгирин.

– С чего ты взяла? С кем? У Драгомира нет врагов.

– Это и сводит меня с ума, – Луна прижала руку Эгирина к щеке. – Но я уже вижу изменения. Никак не пойму, почему вы их не замечаете…

– Какие изменения? Посмотри вокруг! Все как и прежде! Тишина и покой, – Эгирин сделал полный оборот вокруг себя, внимательно осмотрев Драгомир с высоты птичьего полета. – Ты слишком себя накрутила. Это из-за дневника и недостатка сна. Так нельзя! Хватит! Я настаиваю, чтобы ты приняла мою помощь. Хотя бы для того, чтобы нормально спать.

– Ты злишься… – Луна опустила голову еще ниже. – Прости… Мне горько от того, что именно ты не веришь мне.

Невесть откуда налетевший ледяной ветерок покрыл плечи мурашками и заставил всех одновременно вздрогнуть.

Эгирин зябко пожал плечами. Вдруг на него навалилась такая тоска, что дыхание сбилось, и вместо новой пылкой речи о том, что Луне нужна помощь, Эгирин промолчал. Судорожно набрав воздух, он еще раз поежился и взял жену за руку. Так, в полном молчании они долетели до Кристаллиума.

Дети тут же затеяли спор о том, как будут подниматься во дворец прабабушки Криолины. Касси хотела полететь с воздушными придворными, Олив настаивал на лунфилете, ну а Аксиния, редко бывавшая здесь, непременно хотела подняться по лестнице, чтобы осмотреть все вокруг. Под их рассерженные крики лунфилет завис у подножия воздушного дворца над центральной площадью. Радостные мальчишки, дежурившие с самого утра, наперегонки кинулись к крепким канатам, сброшенным Аметрином с борта. Отбирая их друг у друга, ругаясь и отчаянно потрясая кулаками, мальчишки все же крепко привязали лунфилет к специальному крюку, установленному лично Гелиодором. Иначе ветер с его ежесекундной сменой настроения мог бы утащить воздушный корабль в заоблачные дали.