Татьяна Лаас – Предзимье. Осень+зима (страница 55)
— Прости. Я сейчас запущу веретено обратно…
Её нить оказалась такой короткой, что Илья точно не проживал её жизнь. Он сам выживал и цеплялся за каждый миг и каждый день. Тая еще в Дашиной машине поняла, что её предал самый дорогой на свете человек. Надо же… И уже даже не спросить, зачем? Только самой гадать и придумывать причины. Оправдать она его все равно не сможет. Такое не прощают.
Илья подался прочь от её руки — приподнялся, нависая над Таей:
— Не надо. Я не просил меня спасать. Ни в восемнадцать лет, ни сейчас. Хватит. Буду жить столько, сколько дано. Рви.
Нить трепетала на ветру, испуганно мерцая. Веретено вздрагивало в Таиной руке.
— Илья… — Тае сейчас даже думать было больно, а надо еще Зимовского уговаривать, словно он дитя.
— Рви! — громко скомандовал он и тут же извинился: — прости за крик. Неправ. Но рви уже…
Тая неистово и витиевато выругалась в темные небеса — только сейчас она заметила, что снег продолжал лететь, заметая поле, далекую разбитую «пчелку» Даши, суетящихся там людей, весь мир. И только тепло Ильи грело её.
А медики все же приехали — было видно, как метался свет «люстр» возле Дашиной машины. Что-то громко стрекотало. По полю скользнул столб света. На посадку заходил санитарный вертолет.
— Рви, грибочек… Хотя ты не грибочек, ты осень.
— Илья, ну ты и гад!
Он рассмеялся, запрокидывая свою змеиную голову:
— Мы же только что сошлись на том, что я не гад.
Тая посоветовала:
— В зеркало посмотрись и увидишь гада. По биологической классификации.
Нить уже стонала под её пальцами, замерзая. Скоро может быть поздно для них обоих.
Зимовский вновь подался к Тае:
— Ладно, моя вина. Признаю. Я гад. Биологически и как хочешь. Но я не мразь, Тая. Мне не нужны чужие жизни.
Тая заставила себя признать очевидное — голова болела, мешая собраться с мыслями:
— Но они прижились в тебе.
— Тая… — Он подался в сторону. — Угомонись. Не надо меня втаптывать и дальше в грязь.
Она упрямо повторила — она тоже не была в особом восторге от чужих жизней в ней:
— Они прижились в тебе! И во мне прижились. Значит, магмоды не были против этого. Надо довести дело до конца. Пополам. Жизни пополам тебе и мне. Иначе все напрасно было. И еще…
Она закрыла глаза, смирилась с тем, что осознала, и нашла в себе силы сказать:
— Илья Андреевич, приношу вам свои искренние извинения. Я была не права, когда обвиняла вас в том, что вы не делали. Моя семья виновата перед вами. Семен Васильевич был…
Мимики Зимовскому отчаянно не хватало — был бы человеком, точно бы скривился:
— …тварью. Тварью, которая обрекла свою внучку на смерть.
Тая вздохнула и тут же пожалела — легкие зашлись болью. Змеиные кольца плотнее обвились вокруг неё, поддерживая. До чего же противно оправдывать того, кто это не совсем заслужил.
— Когда мои родители погибли, ему было за семьдесят лет. Возможно, он боялся оставить меня одну…
— Тая… Ты себя слышишь? Он забрал твою жизнь! — от волнения Зимовский сорвался на шипение, и Тая не понимала и половины слов.
— Я понимаю, что вы злитесь — вас подставили…
Он заглянул ей в глаза — в его зрачках плясало откровенное пламя:
— Да плевать на подставу!
Тая упрямо закончила:
— …с феромонами.
Кольца под Таей заворочались — Зимовский злился.
— Плевать на феромоны. Он чуть не убил тебя! Он хладнокровно приговорил тебя к смерти.
— Он уже мертв, Илья. Мне сложно оправдывать его. Честно. Возможно, он думал, что без его защиты меня, как нечисть, запрут… Где-нибудь.
Хотя иногда бывает участь хуже тюрьмы для нечисти.
Илья прошипел что-то в сторону.
— Я запускаю веретено, Илья? Одиннадцать узелков тебе, одиннадцать узелков мне. Получается поровну. Он все же пытался тебя спасти и все исправить. Возможно, он и меня бы спас, просто не успел.
— С-с-сдох-х-х потому что!
Она прошептала:
— Илья, мне плохо. Мне больно. Можно уже меня не мучить?
Кольца под Таей вздрогнули.
— Прости, я идиот, мразь и гад. Прости. Но учти — пополам. Строго пополам.
Тая проворчала, удобнее устраиваясь среди колец:
— Тогда сам считай. Я тебе верю.
Она разжала судорожно сведенные пальцы и отпустила веретено. То взлетело вверх и снова начало свой танец. Узелки полетели прочь из Таи, и она сдалась боли, позволяя темноте уносить её куда-то, где ничего нет, особенно где нет боли. Она верит Илье. Вот это неожиданность!
Можно, она проснется уже под писк приборов в больничной палате? Тая сейчас даже на патологию магмодификаций была согласна.
— Тая, ты мне свидание должна, помнишь?
Нет, он точно гад…
Глава одиннадцатая, в которой друзья уходят
Писка приборов не было.
Не было и капельницы.
Зато боль была: где-то в руке — легкая, далекая, неприятная.
И ортез на предплечье был — хотелось надеяться, что там все же ушиб, а не перелом. Тая чуть пошевелила кончиками пальцев. Не больно.
И больничная сорочка-распашонка была, и куча вопросов, вертевшихся на языке.
А походника не было.
Тая огляделась, куда же её занесли судьба и Илья. Тьфу, Зимовский же.
Палата простая, без изысков, на двух человек, Тая сейчас была единственным пациентом. Медицинского поста в палате не было, значит, это не реанимация. Дверь обычная, деревянная — это не патология магмодификаций. А больше ничего неясно.
Кнопки вызова медперсонала, Тая, внимательно оглядевшись, не нашла — пришлось самой, кряхтя и чертыхаясь, садиться в кровати, искать больничные тапки и халат. Надо напомнить о себе, а то могут и до вечера не прийти… Часов в палате не было, походник не нашелся даже в выдвижном ящике прикроватной тумбочки, солнечный свет за окном был тусклый и непонятный — то ли утро, то ли хмурый день. Когда Тая уже встала, про неё вспомнили: заглянула санитарка, потом примчалась медсестра, зашел врач… Таю вертели, осматривали, спрашивали о самочувствии, обещали выписать через день-два при отсутствии отрицательно динамики, разрешили ходить и оставили в покое. Про Дарью Сумарокову и её состояние никто не знал. Санитарка потом шепнула, что княгиню сразу с места аварии санитарным вертолетом отправили в Александродар — сюда она не поступала.
Оставалось только выпить принесенные медсестрой таблетки, поесть безвкусный больничный обед и лежать, глядя в потолок.
Первым о её существовании вспомнил Павел.
Он, непривычно одетый в придворный мундир, устало вошел в палату, тоскливо рассматривая Таю — та села в кровати, чтобы не выглядеть беспомощной. Кот, усталый, потрепанный, заросший нелепой рыжей щетиной, явно не спал этой ночью. Глаза его выглядели раздраженными, красными, под ними залегли тени. Сейчас даже его яркая шевелюра казалась уставшей, словно её присыпали пылью: короткий ежик волос был цвета ржавчины, а не жизнерадостной морковки.