Татьяна Лаас – Кровь в моих жилах (страница 67)

Сашка, послушно продолжая разворот, заданный огромной медвежьей лапой, разодравшей бок и вцепившейся когтями в ребра, прошипел: «Холера!» Из его правой руки вырвался длинный, отчаянно тонкий, изогнутый, черный-пречерный клинок. Он легко, как в масло, вошел в медведицу, в развороте отсекая голову от тела. Княжна даже не успела понять, что уже умерла — только удивление и замерло в её мелких медвежьих глазах.

На землю они упали одновременно. Княжна и Сашка с разодранным, быстро темнеющим от крови боком. Левым опять! Что ж он его не бережет!

Светлана бросилась к Сашке, падая на колени и стаскивая с себя шинель. Ею она затампонировала страшную рану на боку.

— Сашка…

— Лиза, прости…

— Баюша!

Та с разбегу прыгнула Громову на грудь и громко, отчаянно запела.

— Саша, зачем… — Руки Светланы откровенно тряслись, когда она тьмой вскрыла себе запястье, поднося ко рту Сашки. — Пей!

Он, глотая, давясь и выплевывая от неожиданности кровь, пробормотал:

— Я говорил… Я не хочу… Чтобы ты стала убийцей.

Ей выть от безысходности хотелось:

— Но я убивала. Граф…

Баюша влезла, всего на миг прерывая свою песнь:

— Вампиры мертвы.

И откуда баюше известно про графа? Светлана снова напомнила:

— Дмитрий.

Баюша вновь буркнула:

— Упырь. Он уже был мертв. Княжна — проклятая. Но живая.

Сашка подтвердил её слова, дрожащей рукой пытаясь отвести в сторону руку Светланы, с которой продолжала капать кровь:

— Я не хочу… чтобы ты стала убийцей.

Баюша зашипела на него:

— Пей, пей, драный кот! Даже не смей отказываться! Наша Лиза и живая, и мертвая. В сказках помнишь⁈ Живая вода и мертвая! Пей, а то котяток не получишь!

Сашка поперхнулся кровью от перспектив. Светлана лишь прошептала — он же все слышал там на площади:

— Ты мог стать человеком.

— Кромешником я оказался нужнее.

Его глаза закатились под веки. Он потерял сознание. Светлана заставила себя прогнать глупые мысли, что больше никогда не увидит его серые, умные глаза. Увидит. Из кромежа выцарапает. В Навь войдет — вернет!

Откуда-то сбоку раздался топот, и Мишка еле успел увернуться от огненного шара, который Светлана кинула машинально. Баюша рявкнула:

— Свои!

Кажется, так уже было. Светлана посмотрела на пропыленного, откровенно грязного после Ольгинска Мишку, на мертвую княжну, с которой уже сползла медвежья шкура, и тяжело сглотнула:

— Мишенька… Прости… Так получилось. Я же говорила, что тебе нельзя быть тут.

Он опустился на колени возле Сашки и сурово сдвинул брови, совсем как Громов:

— Не говорила. И еще… Ты, насколько я помню, не умеешь в целительство, так что я очень даже нужен тут. И про тучи молчу. Вот чего тебе стоило заранее озаботиться тучами?

Наверное то, что она хотела убедиться: ритуал она запомнила правильно.

Он отстранил в сторону руку Светланы, заодно заживляя её рану, и повернул застонавшего от боли даже в небытие Сашку на бок — Мишкины пальцы уже кипели от эфира. Баюша обиженно зашипела, чуть не падая с Сашки, а потом перебралась ему на правую руку, утыкаясь носом под подбородок и продолжая петь.

— Миша, прости за сестру.

— Не ты заставляла её убивать — не тебе и извиняться, — отрезал он. — Я её любил всей душой, ведь она моя сестра, но я пойду против любого из своей семьи, кто решит, что убивать можно!

Это так расходилось с тем, что когда-то патетично сказал о своей семье Василий Федорович Рюрикович-Романов, что Светлана не сдержала глупую улыбку. Лучше улыбаться, чем проливать слезы в такой момент. Василий Федорович тогда не пошел против семьи и случилась «Катькина истерика». Миша, её Мишенька выбрал иное. Может… Ему удастся все изменить в стране?

Магический огонь быстро пробежался по одежде Саши, сжигая шинель и рубашку, обнажая пять длинных, глубоких ран. Хорошо, что было темно и плохо видно. Впрочем, Мишке было видно хорошо — он побелел, сжал челюсти так, что желваки заходили, и протянул свою руку Светлане:

— Свет моей души, я знаю: ты не любишь причинять боль, но я сейчас немного занят — отвори мне кровь, прошу.

Его вторая ладонь, сияя голубым эфиром, прижалась к ребрам, под которыми как в клетке заполошно билось Сашкино сердце.

Баюша прошипела, успев лизнуть Сашку в заросший щетиной подбородок:

— Лизина кровь лучше! Она мертвая — раны закроет. Она живая — раны затянет. Ты дыши пока за Сашку! Пока я — его сердце!

Миша странно посмотрел на Светлану.

— Лиза… Надо же… Лиза.

Баюша снова влезла:

— Твоя бабушка. Семиюродная.

Светлана снова вскрыла запястье, капая кровью прямо в Сашины раны. Хотелось чуда. Чтобы он сел здоровым и… Нет, он не скажет: «Как долго же я спал», — он скорее извинится, что причинил неудобства. Только бы жил, драный кот!

— Миш… Теперь понимаешь, почему я тебе отказала? Выходить замуж за годящихся во внуки — дурной тон.

Кровь капала и капала с запястья. Эфир лился в Сашку, как в бездну.

— Ли-за… Верноподданические чувства…

— Именно, Мишенька. Я же не могла сказать, что ты мой… внук.

Рядом мялся белый, как снег, леший. Всю глубину его переживаний передавала измочаленная березовая веточка, которую леший держал в руках и продолжал нещадно ломать. Светлана сразу должна была понять, что её план безнадежен, а ведь так все хорошо складывалось в мыслях.

— Свиристелка… Это… Амператрица, значится…

Баюша развернулась к нему и зашипела в лицо, оскалив все зубы. И их было далеко не тридцать — акулья пасть какая-то!

— Вали отсюда!

Сашка вздрогнул всем телом в пароксизме боли или от остановки сердца, ведь его сердцем сейчас была Баюша.

Светлана оборвала её:

— Это только моя ошибка. — Она заставила себя отвести взгляд в сторону от медленно затягивающихся ран Сашки. Она не знала, что действовало: её кровь или Мишин эфир, — но раны уменьшали. Вроде бы. Запястье дергало болью, но сейчас это было неважно — сердце болело за Сашку сильнее.

Леший покаянно наклонил голову:

— Амператрица, прости… Та сосенка такая ладная оказалась! Такая прям живенькая. Не проклятая! И мох прям ласковой такой шкуркой, мягкой-премягкой… Я её потом, сосенку энту, выпрямлю, станет стройной, как… как сосенка… Прости, не смог я её уничтожить. Виноват.

Светлана заставила себя повторить:

— Это моя ошибка. Я должна была понять, что ты не сможешь убить дерево.

Он вздрогнул всем телом:

— Прости…

— Я не злюсь. Правда. Моя просьба была неправильной.