Татьяна Лаас – Кровь в его жилах (страница 57)

— Он сказал правду. Вы люди. И душа у вас есть.

Калина кивнул и молча потянул её в Явь, выкидывая уже дома.

— Отдыхайте, у вас сегодня был тяжелый день. А у меня еще и ночь такая будет.

Светлана улыбнулась: нахал! Точно, нахал, как человек, а не кромешник. В комнате сам собой включился свет, а потом на столе, рядом с почтовой коробкой, возникли тарелки с ужином.

— Ухожу! — отчиталась тьма. Оставалось надеяться, что Калина не из лгунов.

Снимая с себя шинель, Светлана как завороженная смотрела на коробку. В первый момент её даже пот прошиб, когда она прочитала, кто её прислал: «Громов Е. А.» На миг инициалы перепутались, и Светлана глупо понадеялась, что это от Саши. Нет, посылка пришла от его отца. Светлана даже пальцами прошлась по инициалам: «Е» и только потом «А». Еремей Александрович. Он назвал Сашу в честь своего отца. Это что-то да значило? Он так полюбил мальчишку с проклятого перекрестка, что не побрезговал назвать его родовым именем. По логике, первым сыном у Саши должен стать Еремей. Простоватое имя, выдающее происхождение ребенка. Но ведь хорошее же имя.

Осторожно открывая коробку перочинным ножом и не зная, чего ей ожидать от незнакомого мужчины, Светлана уговаривала сердце не нестись вскачь. Ничего плохого Громов-старший ей причинить не мог.

В коробке лежал новенький артефакт связи с выбитым на панели гордым «ЗУБР». Кристальник. Очень дорогой и очень необходимый. Светлана нажала на кнопку активации, и шестерёнки тут же принялись крутиться с легким скрежетом и щелчками переключений кристаллов.

А еще через минуту он громко, пронзительно зазвонил.

Светлана приняла звонок, настороженно представляясь:

— Титулярный советник Богомилова, слушаю.

В трубке раскатисто прозвучало:

— Еремей Александрович Громов, к вашим услугам. — Голос совсем не был похож на Сашин. Даже жаль. — Саша вчера настоятельно просил позаботиться о вас, если что-то с ним случится. И не бойтесь, я уже отправил в Суходольск своих лучших юристов — разберутся! Если что-то случится, если будете думать, что вам грозит опасность, если нужна будет помощь — сразу же телефонируйте, даже не думайте. Укроем и защитим, слово чести.

Светлана улыбнулась — у Саши только такой и мог быть отец, никак иначе.

— Не волнуйтесь, Еремей Александрович, пока все под контролем. Правда.

— Саша очен-но вас просил без него на змея не ходить. Очень просил.

Глава двадцать пятая

Происходит катастрофическая угроза Светланиной жизни

Утро встретило Светлану звоном будильника, встроенного в кристальник, приятным сумраком — кто-то ночью заботливо зашторил окна, — теплом — опять же кто-то жарко натопил ночью печь, — запахом свежей сдобы с кухни, крепко заваренным чаем и аккуратной стопкой бумаг на кухонном столе.

Светлана, закутавшись в шаль поверх длинной, в пол ночной сорочки, осмотрела красиво сервированный стол, с удивлением узнавая фарфор, в котором подали еду. Она осторожно перевернула блюдце, замечая клеймо Императорского фарфорового завода, который из Санкт-Петербурга перенесли куда-то под Новгород.

Забота была приятна, но она перешла все оговоренные вчера границы!

— Калина, на минуточку! — требовательно позвала Светлана. Отстаивать свои границы надо сразу, иначе их сметут за ненадобностью. Да и глупо привыкать к такой заботе — потом болезненнее падать и возвращаться к привычной жизни. Это Светлана помнила — она уже разок теряла Сашу.

Опричник возник незамедлительно — отвратительно бодрый и успевший привести себя с утра в порядок. Сама Светлана даже умыться не успела, первым делом заглянув на кухню.

— Доброе утро, ваше императорское высочество! — гаркнул Калина, как в броню закованный в черное сукно кафтана, и лихо вытянулся во фрунт, щелкая сапогами. На мелкой, тесной кухне, где с трудом помещались стол, печь и холодильный ларь, это смотрелось странно. Кажется, даже тканевый абажур задрожал под потолком от лихости Калины. А вчера он, кстати, обращался к Светлане по имени-отчеству. Никак, Соколов внушение сделал парню.

Светлана, подавляя зевок, напомнила:

— Алексей Петрович… Что вчера было сказано про пребывание в моем доме?

Преданно глядя в глаза, рыжий опричник четко и почти дословно процитировал:

— В доходный дом Боталовой по адресу Липовая № 30 и особенно в вашу квартиру хода опричникам нет. Только при непосредственной угрозе вашей жизни.

— И.?

Калина от усердия даже глаза выпучил — вот же шут гороховый!

— И угроза была, ваше императорское высочество. Катастрофическое падение уровня сахара, проявляющееся в нарастающей слабости, повышенной возбудимости, треморе рук, раздражении… — он с явным наслаждением в голосе выделил последнее слово. — … бледности кожи, коме и смерти.

— Нахал, — припечатала его Светлана. Он не шут — нахал. Мало ей было Екатерины Андреевны, так теперь этот на неё свалился. Она прикоснулась к спинке стула — ругаться было бесполезно, тут снова Соколову стоит все высказывать. Стоило поспешить с завтраком, пока не остыл чай. Да и на службу пора — успеть бы до того, как в управу придут московские маги. Ей надо переговорить с Екатериной Андреевной — конкурировать с магами за огненного змея она не будет. Змей только её и точка! Надо решить, как это устроить.

Калина опередил её — сам выдвинул стул и помог сесть:

— Прошу! И… Позвольте узнать… Нахал — это повышение или понижение после головорезов?

Она лишь кивнула на другой конец стола:

— Присаживайся… Только сперва вторую чашку себе раздобудь. — Светлана придвинула к себе сахарницу и щипцами бросила в чашку несколько кубиков рафинада, наблюдая, как они тают на дне — совсем как её привычная за последние несколько лет, уютная жизнь. Она ей нравилась, несмотря на безденежье.

Калина тут же посерьезнел:

— Не положено, ваше императорское высочество. — Его глаза, как вчера, затянуло тьмой.

Светлана холодно напомнила:

— Тебе не положено нарушать мои приказы. — Есть, когда тебе преданно заглядывают в рот, она не умела. — Садись!

Калина продолжил упорствовать:

— Спорно. В случае критической ситуации вы можете отдать неподходящий приказ. Моя задача спасти вас любой ценой, так что нарушать ваши приказы я буду. Примите как должное.

Светлана откинулась на спинку стула, вспоминая свою приспешницу:

— И тебя я тоже уволить не могу… Полагаю, так?

— А надо? — осторожно поинтересовался Калина.

До принятия клятвы он ей не подчиняется, после принятия клятвы его уже точно не прогонишь — что за нелепость!

— Сядь, пожалуйста, мне чай в горле комом встанет от вашей опричной муштры. Думаешь, это приятно: завтракать, когда на каждый твой кусок, отправляемый в рот, преданно смотрят?

Калина задумчиво скосил глаза вбок, словно выслушивал инструкции, а потом все же достал из кромежа вторую чашку, только с кофе, и сел напротив Светланы. Под её прямым взглядом он ни капли не смутился — подумал и взял с тарелки свежую булочку с корицей, щедро откусил чуть ли не половину булки и запил кофе. Не сербая. Уже хорошо. Вспомнился Саша — как он завтракал тут со Светланой. В камере никто ему не принесет свежий кофе и не подаст булочки. Там холодно, полно крыс и насекомых и отвратительно воняет. И главное, Саша ничем не заслужил находиться там. Он, в отличие от Светланы, четко осознавал разницу в положении между ними. Он более трезвомыслящ, чем она. Понять бы еще, кто его туда засадил, а для этого надо как можно быстрее ловить змея — как только удастся сбагрить куда-то боевых магов и добыть у Аксенова нательные кресты Лапшиных.

— Кто ты? — Светлана осторожно пригубила чай — он был идеально заварен: крепкий, бархатистый, до безумия напоминавший детство. По утрам она не любила есть — с трудом, преодолевая тошноту, запихивала в себя кружку чая или кофе, но запах свежей сдобы был потрясающим — она не удержалась и отломила кусочек от булочки.

Опричник поставил на стол свою кружку и со смешинками, так и пляшущими в его светлых сейчас глазах — тьма куда-то ушла вглубь, не выдавая себя, — сказал:

— Калина Алексей Петрович, глава вашего секретариата.

Чего-то подобного Светлана и ожидала. Издревле так сложилось, что императоры старались не держать возле себя секретарей — министры обижались, что нарушается их право лично докладывать царю-батюшке. Даже печати на доклады и резолюции отец ставил сам, не доверяя своему камердинеру. Только когда Митенька подрос, ему на правах цесаревича отец разрешил ставить печати, правда, все же редко… И надо же, у Светланы уже второй секретарь!

— То есть тот, кто решает всю политику за меня. Нужные опричнине бумаги дойдут быстрее, ненужные потеряются…

Калина пояснил, кажется, задетый в лучших чувствах:

— Я ваша стена между министрами, Сенатом и Государственной думой. Секретарь, фельдъегерь при необходимости, гридень и собутыльник. И служу я ради страны, а не ради корысти. Я кромешник — мне ничего не надо.

Светлана припечатала его:

— Мой личный Волков-старший.

Опричник скрылся за чашкой, делая долгий глоток — успокаивался или подбирал более ехидный вариант ответа? Калина еще и булкой закусил, беря паузу. Светлана его не торопила: сдоба у императорского пекаря, и впрямь, чудесно вышла. Наконец, Калина собрался с мыслями:

— Обижаете, ваше императорское высочество. Князь Волков при вашем отце правил единолично. Ваш папенька только печати свои и ставил на подсунутые Волковым бумажки. Знаете, как его в народе прозвали? Отнюдь не тронодержателем, а Волковым Первым. Я же к вам представлен, чтобы оградить от первого вала бумаг и попыток перетащить на свою сторону: князья у нас ушлые — будут пытаться вас перекупить только так. Вы же пока никого не знаете — вам даже опереться не на кого. Обопретесь не на того — стране придется несладко.