Татьяна Курочкина – Это я, Кура! (страница 1)
Татьяна Курочкина
Это я, Кура!
Вступление
«Привет. Это я, Кура!»
Именно так Таня Курочкина начинала телефонный разговор. Видимо, школьное это прозвище прилипло к ней с младых ногтей, и очень прочно. Мне казалось, что оно распространилось независимо от людей, само, воздушно-капельным путем. Звонила нам Кура не так уж часто. Точнее, совсем не звонила. В коммуналке на Ивановской улице, где жили Курочкины, телефона не было. Предпочитала просто прийти.
Говорили обо всем на свете. Передавали какие-то обрывки новостей (телевизора у нас не было и газет мы тоже не читали), обсуждали книги, фильмы, выставки, стихи друг друга, новости литературного клуба «Дерзание». Политикой Таня не увлекалась. Была за все хорошее и против всего плохого. Бурно негодовала, когда видела несправедливость, подлость. Всегда вставала на сторону слабого и гонимого. Внутри у неё сидел безошибочный определитель. Нравственный камертон.
И вот одна из загадок, которую я пока не разгадала: почему все, кто знал Куру, очень сильно её любили, были к ней привязаны? Почему мы всегда радовались её приходу в наше убогое жилище? «Привет, это я, Кура!» – как же это замечательно!
Характером, ухватками и внешностью она была похожа на Карлсона. Того, который на крыше. И иллюстрации шведской художницы тоже напоминали Куру. Стриженые волосы взлохмачены, глаза черные, быстрые, фигура крепко сбитая, движения мальчишеские, угловатые. Не кисейная барышня. От слова «совсем».
В первый момент было непонятно, как на неё реагировать. А во второй момент и происходило чудо: вдруг она становилась тебе понятной, близкой и необходимой.
Я познакомилась с Таней Курочкиной 1 июля 1962 года, когда клуб «Дерзание» Ленинградского городского дворца пионеров имени Жданова набрал 30 кружковцев и привез их в деревню Яблоновка. Для творческих свершений и отдыха. Наши раскладушки оказались рядом. К вечеру мы с Курой уже стали закадычными подругами. Справедливости ради надо сказать, что все кружковцы-яблоновцы стали куриными друзьями. Мне было почти 14 лет, Тане – 15. Но вот лето кончилось, все вернулись в Ленинград, начались занятия во Дворце, школа.
И Кура стала бывать у нас дома на улице Заслонова, 30. Тогда её по старой памяти многие называли Глазовской улицей. Во дворе-колодце, невероятно грязном, обшарпанном, уставленном поленницами дров и дровяными сарайчиками, стоял кривой трёхэтажный кусок дома. Это был не флигель, а именно часть дома, а другая – была разрушена в войну бомбой или снарядом. Мы жили на первом этаже, под нами, в подвале, была густо населённая коммуналка. А над нами жили, в это трудно поверить, семья интеллигентных, хорошо воспитанных цыган-артистов по фамилии Дулькевич. Много позже мы с мужем открыли замечательную исполнительницу цыганских романсов Нину Дулькевич. Её называли «белой цыганкой». Пик ее карьеры пришелся на начало 20 века. И что-то мне подсказывает, что наши верхние соседи были потомками этой белой цыганки.
Мы занимали комнату метров 20, с двумя окнами, выходящими на сараи. Обстановка была случайная, самая нищенская. Переплеты окон перекошены и не закрывались до конца, доски пола зловеще прогибались, обои свисали клочьями. На кухне потолок подпирало бревно, туалет журчал водой, которая капала с потолка, струилась по стенам, и лучше было не задумываться, что это за жидкость. Входная дверь не запиралась на замок. Ни один вор не польстился бы на такое добро.
Наши драные обои Женя Вензель расписал в духе футуристов – человеческими фигурами и абстрактными композициями. Над окном написал загадочный афоризм: «Не зная, где у Ф.Р. Вейсса хвост, не суди о ценности его шкурки». Кто-то приволок затрепанную дореволюционную книгу, по которой мы любили гадать. Опять же много позже я выяснила, что Вейсс – весьма уважаемый швейцарский философ 18 века, политический деятель и т.д. А тогда мы просто покатывались со смеху, ткнув наугад в какую-нибудь глубокомысленную сентенцию. Прости, господи, нас, несмышленых!
Мы – это Женя Вензель, Витя Топоров, Кура, Коля Беляк, Таня Царькова, Лена Игнатова, Толя Сягин, Миша Яснов и еще куча народу. Кружковцы из «Дерзания», мои одноклассники, соседи, друзья друзей и т.д. Это можно было назвать салоном, в котором принимали всегда, всю неделю. Моя семья жила беднее, чем церковные мыши. Угощали всех жареной картошкой, блинами, чаем с сушками. Спиртное приносили гости. Мальчики пили ужасающее крепленое «777», девочки – сухое белое. Ни водки, ни коньяка пока никто не пробовал. Всем лет по 15-17.
Кура была завсегдатаем наших посиделок. Она даже свое 16-летие отмечала у нас на Заслоновке. Тогда я в первый и единственный раз видела Таню, которая поработала над своим образом: легкое белое платье (дело было в апреле), стрижка уложена на пробор, туфли на каблучке, на губах «перламутровая» розовая помада. В тот момент я сказала себе: а Кура-то – красавица!
В профиль Таня была копией своей матери, Адели Ивановны. Она была бы интересной женщиной, если бы не угрюмость, не покидавшая её лица никогда. Мать имела польские корни, обеих куриных тёток по матери звали Станислава и Ядвига. Как-то, между прочим, Кура упомянула, что мать никогда не сказала ей ни одного доброго слова, а будила свою дочь в садик, школу и в училище всегда одинаково: швыряла с размаху ей в голову подушку. Так что сочувствие, понимание и поддержку Кура находила не в семье. Отец, Константин Иванович, был человеком добрым, но сломленным войной. Таня очень его любила и жалела. Отравлял жизнь и старик сосед. Он страшно пил и издевался над своей парализованной женой, а та орала благим матом на весь дом.
Была у Куры и решимость, и воля. В 7 лет ушла из дома и хотела по рельсам дойти до Москвы, чтобы жить с доброй тётей Стасей. Железнодорожные пути проходили прямо мимо Ивановской улицы (где жили Курочкины). Чтобы не заблудиться, она сначала пошла в сторону Московского вокзала. Дошла. А потом, согласно плану, пошла по путям в сторону столицы и тёти Стаси. Курин анабазис занял весь день. К вечеру она дошла аккурат до пересечения путей и Ивановской улицы. Тут её и отловила милиция. Это одна из Таниных историй о детстве.
А вот ещё одна загадка Таниной судьбы. Где она брала ресурсы, чтобы одолеть многие жизненные напасти? Всю первую половину жизни она боролась за право жить достойно, быть самой собой, такой, какая она есть. Она закончила художественное училище, немного работала по распределению учителем рисования и черчения, потом окончила Мухинское училище, а ведь один глаз у неё не видел. Родила ребёнка, хотя врачи, после её работы учителем в закрытом городе, убеждали, что детей у неё быть не может по причине облучения. Без бабушек и дедушек подняла дочь, много лет работая ночной няней в школе-интернате, где и училась дочка. Унитазы и описанные полы, которые надо было мыть по несколько раз день, ей снились долго. Повышением стала работа на кухне. В пять часов утра ежедневно нужно было поднимать на плиту котел с водой, литров на 40, потом засыпать туда крупу. Не тогда ли она и потеряла здоровье? Но она справилась. Со всем.
Таня многое получала от друзей, педагогов. В разговорах, спорах. Если она знала предмет, то говорила веско, громким голосом, с ее мнением считались. Если была не в теме, то внимательно слушала, не встревала. Набиралась ума, как говорится. Книги брала читать по рекомендации тех, кого уважала. Она значительно развила свой художественный вкус в основном в общении с людьми старше, опытнее и образованнее. Общение – это и были ее университеты.
Как, когда и почему Таня стала писать стихи, для меня тоже загадка. Никакой толчок извне не сделает человека поэтом. Правда, Маяковского втащил в поэзию Бурлюк, как известно. Но стихи-то Маяковский уже писал!
Таня была поэт в свои 15 лет. И она была самобытна, никому не подражала. Отчасти потому, что ещё не была достаточно начитанна в то время.
Это было написано в 15 лет. Это начало одного из самых ранних её стихов. Дальше я не помню, к сожалению. Прошло 60 лет.
Конечно, ее вдохновляла природа, она была наблюдательна, знала много названий цветов и растений. Больше, чем я, во всяком случае. Позднее она нашла отклик в поэзии Пастернака. Не то, чтобы зачитывалась до опьянения, а ценила в нем родственную душу. Мы с ней побывали на могиле Бориса Пастернака в Переделкине, когда-таки съездили в 1964 году в гости к её любимой тёте Стасе.
А потом Таня перестала писать стихи. Я так понимаю, совсем жизнь пошла тяжелая. Стихи, они требуют свободы душевной. Мне кажется, она отнеслась к этому спокойно. Лучше стихи отпустить, их силой не выжмешь.Запомнилась Таня на концерте произведений композитора Бориса Клюзнера в Доме композиторов. Виделись мы в последние годы редко. Это было в 2019 году. Таня была уже очень больна, но откликнулась на наше с мужем приглашение. Чуть опоздала и тихонько села сзади. Клюзнера, ученика и друга Шостаковича, исполняют редко. Музыка сложная. Но я прямо спиной чувствовала: Кура закрыла глаза и просто впустила в себя звуки. Можно ничего не знать о музыке, но она до тебя дойдет. Так, собственно, с Курой всегда и было. Потом вышли на Большую Морскую. Кругом фонари, снег идёт, небо совершенно ночное, хотя не так и поздно. Кура сказала, что поедет домой (в посёлок Лебяжье!), всё нормально. И пошла на автобус к Вознесенскому проспекту.