Татьяна Кудрявцева – Сотворение мира (страница 11)
Саша подскочила на кровати точно ужаленная.
«А вдруг у Тамары Кирилловны инфаркт случится? Или у Слонова? Болезни ведь из генов вылезают. У него же мама от инфаркта умерла. Он мне рассказывал, когда мы с ним класс убирали. Мне одной рассказал. Как же я забыла?»
Саша зачем-то метнулась к окну. Сквозь белую ночь уже просвечивал новый день.
С трудом дотерпев до семи утра, Румянцева помчалась к Слонову. Она ведь давно знала, где он живет. Даже окно помнила: тюлевая занавеска повешена косо, как придется, а на подоконнике пустая пачка из-под пельменей притулилась…
Слонов распахнул дверь мгновенно. Словно был готов к боевым действиям.
– Ну, ты молоток, Моська! – И засмеялся.
Когда он смеялся, у него глаза сближались и хохолок на затылке подпрыгивал. Как у ручного медвежонка.
Сначала отправились к Алевтине.
Алевтина встретила их без очков. Без них у нее, оказывается, выражение лица совсем беспомощное. Но соображала она всё равно хорошо. Подумала минуту и, как компас, выдала точное направление.
Конечно, и компас, бывает, сходит с ума от всеобщего ажиотажа, как, например, вчера со списками. Но сейчас Алевтина действовала безошибочно.
Через десять минут они уже звонили в квартиру к Гущенко.
– Гущенко, слабо́ стать диссиденткой? Или ты серое большинство? – деловито спросила ее Алевтина.
Про диссидентов Гущенко слышала. Писатель Солженицын был диссидентом. За правду потому что выступал. Его даже посадили и выслали. А он в ответ повесть написал про один день в тюрьме заключенного Ивана Денисовича. И еще разные рассказы политические. Гущенко их не читала, но собиралась, как передовой человек.
Солженицына пока в типографиях не очень любят издавать. Зато произведения его люди от руки переписывают, друг другу передают и потом обсуждают. Вот какая слава! Самиздат называется!
Получается, эта троица в диссиденты метит, а она, Гущенко, так себе?! Серая масса? Ну уж нет!
– Да я, если хотите знать, и кейс к урокам собрала раньше вас, – выдала Гущенко. – И реферат первой сдула. Я к истории готова. Что мне эти малодушные списки? Детский лепет. Я за правду!
В глазах ее читалось торжество. Не выйдет на козе ее объехать!
– Мы примерно так и полагали, – сдержанно подытожила Алевтина. – Ну что, двинули в школу?
В этот момент Румянцева чуть было все не испортила. То ли икнула, то ли хихикнула. Но Слонов вежливо постучал ее по спине:
– Набери воздуха в легкие и досчитай до одиннадцати: способ борьбы с икотой. Старинный. Слыхала о таком?
И они поскакали к Воловой. Потом к Туполеву. Ко всем, конечно, не успели. Но из тех, с кем поговорили, с ними пошло четырнадцать человек. Четверо не открыли дверей. Одной из этой четверки была Инка.
Она стояла по ту сторону металлической двери, в дорогом розовом пеньюаре, и смотрела в глазок.
«Совки! – презрительно прошептала она. – Да чтоб я вас впустила? Не дождетесь!»
Но отчего-то у Инки защипало в носу, когда услышала, как рассвобожденно, радостно гомонят они там, по ту сторону жизни. Дверь у Пескариков была толстая, стальная, точно в сейфе. Но звуки все-таки прорывались.
Лестничное веселье врубилось в тишину дорогой квартиры, как грибной дождь в холодное озеро. Множество ног затопало вниз.
«Думаете, выгадали, дурачье?! Дураки всегда в большинстве!»
Инке явно отказывала логика. Но она продолжала себя успокаивать. И всё равно вздрогнула, когда за одноклассниками звонко лязгнул кодовый замок в подъезде…
Но самое неожиданное поджидало седьмой «Б» впереди.
В заснеженном тополиным пухом дворике у школы стояло еще человек двенадцать во главе с Генкой Метлищевым. Они криво улыбались, глядели в сторону и выжидали, как будут разворачиваться события.
Увидев, что бо́льшая часть класса всё-таки явилась, начали осторожненько лепиться сзади. А Генка, трусливо озираясь, быстро достал из кармана клочки каких-то бумажек и выбросил в лужу. Это были вчерашние, теперь уже ничего не сто́ящие списки…
А урок истории прошел ух до чего интересно! Тамара Кирилловна конечно же принесла с собой огромную репродукцию «Джоконды», скатанную в аккуратную трубочку, и повесила ее на доске. Она здо́рово рассказывала про Леонардо да Винчи и вообще про тайны гениев. Про мистическую Мону Лизу, про то, что люди до сих пор вглядываются в ее улыбку и всё наглядеться не могут, а некоторые от этого творения даже под гипнозом…
А потом Тамара Кирилловна подняла глаза с картины на ребят и строгим голосом спросила:
– Вас вроде бы маловато сегодня?
«Ха! Ничего себе маловато! – снисходительно-нежно подумала Румянцева. – Да, Тамара Кирилловна явно живет «с точки зрения чувства». Знала бы она… Может, мы сегодня ее от инфаркта спасли!»
На перемене седьмой «Б», против обыкновения, не торопился из класса. Вообще они вели себя словно какие-нибудь третьеклассники. Толпились и болтали, прямо как в розовом детстве. А Гущенко вдруг, неожиданно для самой себя, выдала:
– А давайте съездим к Васипову! Чего он там один?
Гущенко произнесла это неуверенно. Боялась, должно быть, что над ней станут смеяться. Но ничего подобного! Ее слова вызвали бешеный шквал одобрения. Инка Пескарик наверняка сочла бы такую реакцию неадекватной.
А неадекватнее всех повела себя Румянцева: то ли подпрыгнула на радостях, то ли описа́ла кружок вальса-квадрата. Это оттого, что про поездку к бывшему однокласснику она уже думала, только ни с кем не обсуждала. Саша давно уже хотела всем предложить Васипова навестить, еще в начале весны, да не решалась.
В тринадцать лет человек часто стесняется быть хорошим, а в глубине души все равно к этому стремится. Ангелы его призывают к образу и подобию Добра. Серафима им это пыталась объяснить в начале года, про всепрощение, про Новый Завет, еще про что-то… Жаль, слушали невнимательно. Они тогда еще сочинение писали, и у Васипова такая фраза была: «Искренность Бога создала человека». Серафима его работу вслух прочла. А сейчас Балерины слова отчего-то явились всем на ум. Телепатия, наверное…
После уроков Саша с Алевтиной медленно шли домой. Настроение было приподнятое, как в праздник. Они говорили про самые важные вещи на свете: про любовь и про самих себя.
Алевтина наконец открыла Саше свою тайну.
Раньше она жила в другом городе и любила там одного мальчика, но он этого не знал. Он тоже ее любил, но она это знала. Он круглый год таскал ей помидоры (это был южный городок, и помидоры созревали на его огороде). И вот она уехала и написала ему письмо. А он не отвечает.
– Ничего, будем ждать письма вместе! – бодро проговорила Саша. – А хочешь, я тебе свои стихи подарю, про любовь, их еще никто не читал. Но мы ему пошлем. Правда, я уже полгода стихи не пишу, но у меня осенние есть.
Алевтина внезапно промолвила:
– Между прочим, я должна тебе сообщить, хоть ты и думаешь только о Накончине… Слонов почти всем девчонкам нравится. А ему нравишься только ты. Это ужасно заметно. Но ты, наверное, не замечала, да? Ты ведь не от мира сего.
Саше показалось, что весь мир моментально замер: и ветер в кронах деревьев, и прохожие вокруг, и воробьи, и трамваи. Оказывается, это она сама остановилась да вдобавок перестала дышать. Саша засопела и шумно выдохнула.
– Что с тобой? – удивленно спросила Алевтина.
Румянцева, невпопад улыбаясь, ляпнула:
– Ой, какой ужас! Я утюг не выключила, чайник у меня на плите, и вода в ванной течет. Возможно, уже пожарных вызвали и водопроводчиков. Побегу скорей домой!
– Ну беги, – с недоумением пожала плечами Алевтина.
И Саша припустила широким спортивным шагом.
Песочные часы перевернулись. Мир медленно возвращался в исходное положение – с головы на ноги. А может, наоборот. Вселенная точно сотворялась заново. Она рождалась из солнечных лучей, которые падали в лужи сквозь грибной дождик.
Саша вбежала в квартиру, схватила ручку и потрепанный дневник. Слова полились свободно, будто сами по себе:
А дальше пошла строка за строкой. Это было стихотворение. Оказывается, она не разучилась сочинять!