Татьяна Кручинина – Шкатулка из прошлого (страница 12)

Ольга, наконец оторвав взгляд от крыс, которые постепенно успокаивались, улыбнулась. Улыбка была слегка озорной, полной того самого азарта, который она, казалось, давно забыла.

– Крысиный спецназ выходит на задание, – сказала она. – А я? Мне остаётся ждать с нетерпением у телефона?

– Вам, – поправил он, и в его глазах мелькнула искра, – предстоит кофейная разведка. Вечером. Здесь. С подробным отчётом и… вашими соображениями. Вы видите то, что я могу пропустить. Взгляд со стороны. Незамыленный.

За окном солнце, прорвавшееся сквозь утренние тучи, залило мастерскую потоками жидкого золота. Оно высушило лужи на брусчатке, превратив утро из серо-мрачного в чёткое, контрастное, готовое к действию. День, окончательно успокоившись, нашёл на столе забытый грецкий орех и принялся его методично грызть, с деловым видом восстанавливая силы после пережитого стресса. Ночь, спустившись с плеча, устроилась на теплом пятне от солнца на верстаке и начала тщательно вылизывать шерсть, приводя себя в идеальный порядок, как оперативник перед выходом «в поле».

Команда. Слово отозвалось в голове Андрея. Не просто два человека и две крысы. Команда. Как шестерёнки в невидимом, но идеально сбалансированном механизме, который только что дал первый, неопровержимый сбой в сторону одного конкретного винтика. Теперь нужно было проверить, не этот ли винтик и есть та самая неисправность, что остановила часы жизни Аркадия Петровича.

Ольга, собираясь уходить в «Ореховый Сад» для своих дел, на мгновение задержалась в дверях. Солнечный свет очертил её силуэт.

– Будь осторожен, – сказала она просто. Не как просьбу. Как констатацию необходимости.

– Всегда, – так же просто ответил он.

Когда дверь закрылась, Андрей принялся готовить переноску – не простую коробку, а специальный контейнер с вентиляцией и мягкой подстилкой, знакомой Ночи. Он положил туда кусочек её любимого лакомства и конверт с лоскутом – эталон для сравнения. Ночь, закончив туалет, самостоятельно зашла в переноску, обнюхала её изнутри и устроилась, готовая к работе. Её золотой глаз смотрел на Андрея через сетчатую дверцу с абсолютным, безраздельным доверием.

В «Ореховом Саду» Света встретила Ольгу на веранде не с вопросами, а с готовым ритуалом: двумя кружками ароматного чая с мёдом и тёплым пледиком.

– Оля! – её лицо светилось не только от утреннего солнца. – По лицу вижу – не просто встретились. Работаете! Ну? Сколько подозреваемых? Кто главный злодей по версии… как их… Дня и Ночи?

Ольга села, завернулась в плед, позволив усталости от напряжения немного отступить.

– Трое, – сказала она, и в её голосе прозвучала та самая профессиональная сдержанность, за которой скрывалось волнение. – Коллекционер-истерик, племянник-должник и риэлтор-акула. Крысы… крысы безоговорочно указали на третьего. При произнесении его имени у них была… почти паническая атака.

Света замерла с чайником в руке.

– Серьёзно? То есть ваш Андрей и его хвостатые Шерлоки уже вышли на след? – Она разлила чай, и пар заклубился между ними. – Рассказывай всё! И не забудь про самого Андрея! Как он с крысами? Как с тобой? Он уже смотрит на тебя не как на одноклассницу, а как на… ну, знаешь.

Ольга взяла чашку, почувствовав тепло через фарфор. Она смотрела не на Свету, а куда-то в сад, где золотились последние листья.

– С крысами он… как с коллегами. С полномочиями. Уважает их. Это потрясающе видеть. А со мной… – она сделала паузу, подбирая слова. – Со мной он говорит. Не просто слова. Мысли. Гипотезы. Как будто я… его логическое продолжение. Или он – моё. Мы понимаем друг друга без половины фраз. Это… странно. И невероятно.

– Это не странно, дурочка! – Света положила на стол блюдце с таким стуком, что чуть не разбила его. – Это называется интеллектуальная и эмоциональная совместимость! Это реже, чем страсть! Это то, на чём строятся… Ну, ты поняла. – Она наклонилась ближе, понизив голос. – И что ты чувствуешь? Когда он рядом?

Ольга медленно выдохнула. Вопрос был простым. Ответ – нет.

– Я чувствую… покой. Не скучный. А тот, что бывает в операционной, когда все инструменты на месте, диагноз ясен, и ты знаешь, что делаешь. И ещё… интерес. Как будто я снова студентка, перед которой открыли новый, невероятно сложный и красивый раздел медицины. Только этот раздел – он. Его ум. Его мир.

Света откинулась на спинку кресла, сияя.

– Ну вот. Диагноз ясен. А теперь лечитесь. Вместе. Начиная с поимки этого риэлтора-гада. – Она подняла чашку. – За вашу команду. За крысиный спецназ. И за любовь, которая наконец-то догнала вас обоих, пусть и окольными путями через труп соседа. Безобразие, конечно, но чертовски романтично!

Ольга засмеялась, и смех её был лёгким, освобождающим. За окном сада, в далёком уже Калининграде, Андрей, наверное, уже стучал в дверь к Виктору Кольцову. А в переноске, в темноте, Ночь, насторожив усы, вдыхала воздух, готовясь отличить запах простой человеческой жадности от запаха того самого, холодного, химического страха, что остался на лоскуте в конверте. Игра началась по-настоящему.

Часть 4.

Воздух в подъезде дома на центральной улице был прохладным и безликим, пахнул влажной штукатуркой и чужими жизнями, упакованными в квартиры-коробки. Но когда лифт, скрипя, доставил Андрея на пятый этаж, и он оказался перед дверью с табличкой «В. Кольцов», пространство изменилось. Из-под порога тянуло густым, почти осязаемым шлейфом: едкая, химическая сладость дорогого лака для волос вступала в странный, диссонирующий брак с благородной горечью старого дерева, пылью веков и еле уловимой, но въедливой ноткой нафталина. Это был не запах жилища. Это был запах храма частной одержимости, где в качестве божеств поклонялись вещам.

Дверь не открывалась. За ней стояла напряжённая, звенящая тишина. Андрей представил, как глазок темнеет, как за дверью замирает дыхание. Он не звонил второй раз. Он ждал. Его терпение было таким же инструментом, как отвёртка в его руке – точным и безэмоциональным.

Щелчок одного замка. Потом другого. Третьего. Многослойный звук паранойи. Дверь отъехала на толщину ладони, прикрытая цепочкой. В щели мелькнуло бледное, невыспавшееся лицо с глазами, которые бегали, не фокусируясь, как перегретые шарики ртути. Виктор Кольцов.

– Прохоров? – голос был выше, чем ожидалось, и нёс в себе дребезжащий отзвук хронического беспокойства. – Часовщик от Соколова? Что надо? Я ничего не заказывал.

Андрей не стал тратить время на социальные ритуалы. Он поднял перед собой не сумку, а специальный транспортировочный контейнер из тёмного пластика с вентиляционными решётками. В его полумраке, у самой сетки, светились два чёрных, непроницаемых бусины-глаза.

– Не к вам по заказу, – сказал Андрей ровно, смотря прямо в мечущиеся зрачки Кольцова. – По факту. Аркадий Соколов. Механическая птичка из его сейфа. Вы, как я понимаю, – главный эксперт по вопросу её ценности и местопребывания. Хотел бы услышать ваше профессиональное мнение. В свете последних событий.

Он не спрашивал «знаете ли вы?». Он констатировал: «Вы – эксперт». Этот подход, смесь лести и безжалостной прямолинейности, сработал. Кольцов побледнел так резко, что его тщательно уложенные, иссиня-чёрные волосы стали казаться трагическим париком на листе пергамента. Цепочка загремела, дверь распахнулась, впуская Андрея внутрь машинальным жестом человека, чья система защиты дала сбой от одной точной фразы.

Гостиная обрушилась на восприятие каскадом дисгармонии. Это была не коллекция. Это был визуальный вопль. На полках, в витринах, на столиках, даже на полу – теснились, давили друг друга, кричали о внимании сотни предметов: карманные часы в открытых футлярах, фарфоровые пастушки с неестественно розовыми щеками, резные шкатулки с потемневшим серебром, миниатюры в перламутровых рамах. Всё было дорогое, редкое. И всё – несчастное. Вещи, вырванные из контекста, лишённые истории, превращённые в трофеи. Взгляд Андрея, отточенный на поиске отсутствия, пустоты, сбоя в паттерне, мгновенно выхватил главное: среди этого навязчивого изобилия не было ни одной механической птички. Ни позолоченной, ни серебряной, ни под стеклом, ни на искусственной ветке. В самом центре одной из витрин зияла квадратная проплешина на бархате, очерченная лёгким слоем пыли. Знак. Признание, написанное пустотой.

– У меня алиби! – слова вырвались у Кольцова хриплым, надтреснутым криком, прежде чем Андрей успел что-либо сказать. Он загородил собой пустую витрину, как мать – дитя. – Железное, как сейф! Весь вечер, с шести и до полуночи, я был в клубе «Диковинка»! Наши заседания протоколируются! Десять, нет, двенадцать человек подтвердят! Мы обсуждали лот с эмалевыми миниатюрами, пили арманьяк, я даже… даже поссорился с Михаилычем из-за подлинности перегородчатой эмали! Все видели, все слышали!

Он выпаливал это, задыхаясь, его глаза бегали по лицу Андрея, выискивая признаки недоверия. И пока он говорил, в переноске разворачивалась своя, беззвучная драма.

Ночь, до этого момента бывшая образцом крысиного самообладания, прильнула носом к решётке. Её длинные, подвижные усы завибрировали с предельной частотой, становясь почти невидимыми. Она втянула воздух глубоким, порывистым вдохом – и отпрянула. Резко. Как от физического удара. Потом началось: она забилась в дальний угол переноски, принялась бешено скрести лапками по пластику, издавая сухой, яростный, как стрекот цикады, звук. Из её горла вырвалось не писк, а низкое, угрожающее шипение, полное первородного отвращения. Она выказывала не страх. Аллергическую реакцию высшей степени на чужеродный, враждебный химический агент.