Татьяна Котова – Фарфоровый детектив (страница 19)
Вместо этого Штольц вымолил командировку в Тамбов (город в центральной России) и полетел туда, как частное лицо, чтобы подробно и лично поговорить со Славиком. А когда вернулся… А когда вернулся – его ждал удар. Утром этого дня жены не стало. Доктора развели руками, они сказали, что жена умерла полностью здоровой, и единственное объяснение, которое они смогли сделать: «Отказалась жить».
Штольц уволился со службы, чтобы не быть обременённым своим положением полицейского. Купил пачку офисной бумаги, компьютер, принтер и закрылся дома. А через три месяца он вышел с папкой под мышкой, пистолетом в кобуре под полами свадебного пиджака. Сел в машину и поехал в свой участок. Вошёл в кабинет начальника и через пятнадцать минут вышел оттуда, ни с кем не здороваясь, всё ещё с папкой под мышкой и пистолетом в кобуре. Сел в свой Polo и стал ждать. Через полчаса рядом остановился полицейский микроавтобус радионаблюдения. Штольц молча сел в микроавтобус, где ему нацепили потайной микрофон и установили микрокамеру в папку с бумагами. Штольц пересел в свой автомобиль и поехал в сторону города Бад-Лангензальца, спецмашина связи следом. Ехали быстро и молча.
Polo Штольца остановилось перед антикварной лавкой, микроавтобус в тридцати метрах дальше. Штольц вошёл в лавку с папкой под мышкой и пистолетом в кобуре. В лавке были посетители. Цой увидел Штольца, сделал скорбное выражение лица, кивком поприветствовал. Штольц не ответил на приветствие. Генриху показалось, что Цой пожал плечами. Через несколько минут они остались одни.
– Как поживаете? Как справляетесь с разочарованием? – начал Цой.
– Ищу утешение в творчестве, – Штольц кивнул на папку.
– Пишете? Это так не оригинально для полицейского.
– Вы можете на полчаса закрыть лавку?
– Думаете, так долго сможете торговаться со мной за свой текст?
Штольц не нашёлся что ответить и промолчал. Цой подошёл к двери и перевернул табличку надписью «Закрыто». Штольц хотел сказать: «Как символично», но решил не разбрасываться козырями, в этой игре они потребуются ему все, и очень даже вероятно, потребуется последний козырь из кобуры.
Хорошо, что начальник полиции не спросил, вооружён ли Штольц, Генрих не смог бы ему соврать. А когда Генрих репетировал эту встречу, он доходил до сцены, когда он достаёт пистолет и говорит: «У меня нет другого выхода. Прошу прощения за самосуд», – и стреляет в Цоя. Если до этого дойдёт. Потом стреляет в себя, всё равно после встречи с Цоем жизнь пошла под откос.
Цой показал на шикарный антикварный круглый стол в центре лавки.
– Присядем?
Штольц сел, облизнул губы. Не ожидал, что пересохнет в горле.
– Я всё знаю, – сказал Генрих.
– Тогда где бумаги на арест? – Цой был спокоен как могила.
– Ничего не могу доказать.
Цой согласно и как-то соболезнующее кивнул.
– Поэтому я описал вашу жизнь в этом романе. Назвал «Могильщик».
Цой не успел проконтролировать брови, и они от удивления дрогнули.
– Герой выведен неприятным и некрасивым. Зовут Валерием. Но за глаза его зовут по-другому, вы понимаете… – Генрих перевёл дыхание и облизнул губы, странно, но силы покидали его быстрее, чем это можно было бы предположить.
– И что? Меня это должно беспокоить?
– Да. Ваша слава отдана мною уроду, и в вечность попадёт он, а не вы.
Валерий снова не успел проконтролировать свои брови, хотя выражение лица было каменным.
– Это не вернёт ни жену, ни смысл вашей жизни, Генрих. Зачем? Вы чужды мести. Вы другой. Вы не такой.
Решимость Генриха довести дело так или иначе до конца дрогнула. В чём в чём, но в этом Цой прав. Генрих – не такой.
– Давайте я выкуплю ваш труд, – предложил Валерий и даже потянулся к папке.
– Чистосердечное. В письменной форме. Начиная с эпизода в Советской армии.
– Вы совершенно не представляете значения слова «торговаться». Пять тысяч евро.
Генрих чувствует пистолет. Он успеет достать оружие раньше, чем Цой встанет со стула. Наверное успеет. Раньше бы успел, но силы оставляют Штольца.
– Я не смогу обвинить вас, господин Цой, но смогу уничтожить. Моего внешне мерзкого героя с отвратительной привычкой пускать газы за столом и громко прихлёбывать чай зовут Валерий Цой. Он живёт в вашем городке и владеет антикварной лавкой. Другие антиквары прозвали Валерия Могильщиком. Забавно, именно так прозвали Валерия сослуживцы в армии. Будучи полным уродом, Валерий искал себя в творчестве и написал пьесу. В которой сам же и играет. Самого себя, но об этом никто не догадывается. И ни слова про его способность доводить людей до смерти!
Валерий сидел с прямой спиной и таким выражением лица, словно собирался кинуться на Генриха и задушить. Генрих перевёл дыхание. Слева в груди тяжесть. Она всегда там была или появилась сейчас?
– Книга будет издана, и её прочитают не из-за художественных достоинств. Какой будет ваша жизнь после публикации? А на себе я крест поставил, не переживайте. В этом вы меня победили.
– Или…
– Чистосердечное признание. Пожизненное заключение, и про вас снимут другие фильмы и напишут другие книги. Прославитесь, даже не сомневайтесь, – закончил торговлю Генрих. – Это моя последняя цена.
Валерий встал, прошёл по лавке. Взял со стены самурайский меч. Генрих нащупал пистолет. Пистолет на месте, патрон в патроннике, курок взведён. Валерий сел на стул, напротив Генриха.
– Что надо делать?
Елена Ахматова.
Небеса
I
Перекрёсток был залит мутным светом. Настолько тусклым, что казалось, кто-то взболтал желток в грязной воде и этой жижей помазал ближайшие деревья и асфальт. Потом бросил это бесполезное дело и ушёл. Туда, в чернильную гущу, что сожрала городишко, с его покосившимися домами, деревьями и рекой.
– Да, справа там река, – Маруся попыталась сделать шаг, но не тут-то было. Воздух вязко охватывал ногу и тянул назад.
– Оглянись! Оглянись! Оглянись! – забилось, зашуршало где-то рядом.
Хотя, чем тут могло шуршать?! Ни ветра вокруг, ни листьев на деревьях, к концу ноября почти все облетели.
– А вот – фига вам! – Кому в ответ выкрикнула, непонятно. Да и крика самого не получилось, проклятый воздух проглатывал звуки. Так – пискнула что-то, но от этого неожиданно полегчало. Она развернулась влево и увидела свою гостиницу. Сюрприз! Минут десять назад её здесь не было. Несколько окон светились в темноте. И что интересно, окно её комнаты – тоже. Второе справа на третьем этаже. Зачем-то Маруся подняла руку и по-детски, тыча пальцем в жёлтые квадраты, пересчитала их вслух:
– Раз. Два. Три… – голос окреп и набрал силу.
Кто-то был в номере, ходил там, словно искал потерянное.
Потом приблизился к занавеске и отдёрнул её.
С окна третьего этажа на Марусю смотрела она сама.
Ненастоящая Маруся медленно подняла руку и провела пальцем по горлу.
Потом кивнула и ощерила зубы.
II
В этот момент раздался нежный звон. И последнее, что увидела Маруся перед тем, как окончательно выпасть из сна, было бледное лицо утопленника. Оно медленно проявилось в мутной воде. Белёсые глаза смотрели прямо на Марусю. Она хотела закричать, но из скованного горла вылетел только сдавленный хрип.
Часы деда пели своего «Милого Августина» нечасто, но всегда неожиданно. Нет, они шли очень точно, механизм с годами не растерял немецкой пунктуальности, но вот мелодичным звоном радовал редко. И, как со временем заметила Маруся, только в важные моменты её жизни. Деда уже несколько лет не было рядом, но часы, подаренные им, до сих пор хранили в себе теплоту его голоса:
– Наконец-то они будут принадлежать женщине, а то как-то не комильфо, да? И я, и отец всё по карманам их прятали.
Маруся повесила часы на цепочку и носила брегет на шее. По нежному фарфоровому циферблату шла круговая летящая россыпь цветов. Роспись была тонкой и неуловимо женственной. Маруся погладила пальцем прохладное стекло, опять часы прозвонили вовремя, отгоняя кошмар.
Серый утренний свет проник сквозь тюль на окне и проявил сеточку трещин на потолке. Маруся смотрела на разбежку тонких линий и пыталась понять, с чего же всё началось. Пожалуй, с того невнятного бородатого мужичка из Павлово.
В городок этот они приехали на излёте дня, когда уже начало темнеть. Экскурсовод зачем-то потащил их на горку, к купеческим домам, которые чудом уцелели в вихре прошлого столетия. Вид те имели печальный, сиротливо жались друг к другу и наводили тоску. Маруся стояла в сторонке от группы и курила. От сигареты першило в горле, а от назойливых воспоминаний саднило в голове. Что сказал ей Сергей, каким тоном он говорил и как при этом на неё смотрел – и так бесконечно по кругу, снова и снова. Вот тут-то мужичок и подошёл. Попросил прикурить, а потом, отдавая зажигалку, сказал чётко:
– Спасибо! Возьми свой огонь и мою беду в придачу!
Зажигалка выскользнула из руки и упала в лужу. Пытаясь подхватить её на лету, Маруся успела заметить в отражении какую-то тень за спиной. Свалив всё на причуды вечернего освещения, она бросила окурок в злополучную лужу и поспешила за группой. К слову сказать, бородатый дядька исчез куда-то. Может и правда – провалился сквозь землю, чего она ему от души и пожелала.
Вот с того вечера всё и началось. Она словно проснулась, ссора с Сергеем уже не вспоминалась так ярко, отошла на второй план. А вперёд выступили резные наличники на окнах, затейливые флюгера и неторопливость провинциальной жизни. Маруся уже не жалела, что отправилась в эту поездку. Поселили их в небольшой гостинице в Гороховце, кормили вкусно и сытно. На экскурсии Маруся ходила не ради рассказов о городе, к слову сказать – достаточно нудных, а для того, чтобы рассмотреть узорчатую резьбу на домах. Она достала со дна чемодана блокнот и теперь носила его повсюду, делая быстрые летящие зарисовки. После глухой хандры последнего месяца желание рисовать было настолько острым, что Маруся не расставалась с карандашом ни на секунду. Около понравившегося ей наличника она могла задержаться надолго. Вот и вчера во время экскурсии Маруся застыла у неказистого с виду дома, окна которого украшали массивные дубовые ставни. Из темной сердцевины дерева выступали в танце крутобёдрые русалки-фараонки. Почему их так называли, Маруся не знала, но имя им шло. Экскурсовод бубнил что-то о купце, который выстроил дом, и о защитных талантах фараонок. Маруся достала из рюкзака блокнот и склонила голову набок, прикидывая – с какой стороны подступиться к русалкам. И тут раздался рёв.