Татьяна Коростышевская – Мать четырех ветров (СИ) (страница 29)
— Болиголов! — воскликнул огневик. — Конечно! Местная колдунья пользовала нас травяной настойкой, и во всех комнатах висели сушеные букеты. Ты еще постоянно носик морщила — жаловалась на мышиный запах. Так ты думаешь, что здесь, в Квадрилиуме, орудует упырь?
— Нет, Зиг, у упыря ума бы не хватило пробраться в охраняемую комнату. После перерождения ничего человеческого в нем не остается. Я думаю, некто пытался переродить Игоря, для того и болиголов понадобился, чтоб стихийной силы его лишить. И этот некто… Ёжкин кот! Ничего не сходится! Кому мог понадобиться ветреник-упырь?
Я даже застонала от разочарования. Из задумчивости меня вывели вялые аплодисменты. Ректор несколько раз энергично хлопнул в ладоши.
— Спасибо за страшную сказку на ночь, Лутеция. Надо будет поведать этот рассказ его августейшему величеству, чтоб он использовал его для написания новой книги.
— Его величество снова допускает вас к аудиенции? — не удержалась от шпильки я.
Судя по помрачневшему лицу Пеньяте, укол достиг цели.
— По моему мнению, все было гораздо проще, без потусторонней ерунды, — поджал тонкие губы ректор. — Игорь Стрэмэтурару пытался за тобой ухаживать. Ты его порыв не поддержала, продолжая кокетничать. Он подкупил чиновника канцелярии. Виновные уже строго наказаны, — в сторону алькальда уточнил ректор. — Продажный чиновник оформил для ветреника бумагу, дающую право провести твою инициацию. Отпираться бессмысленно — данный документ мы обнаружили в твоих вещах.
Если бы Зигфрид не держал меня за плечо, я бы уже перелетела через стол и вцепилась в длинный нос ректора ногтями. Меня колотила крупная дрожь.
— Бедный влюбленный юноша пришел к тебе. Затем, после того как все произошло…
— Он умер от переполняющего его счастья, вскрыв себе яремную вену своими же зубами, — закончил вместо ректора знакомый голос. И из оконной ниши, отодвинув парчовое драпри, появился Дракон. — Этот сюжет также достоин увековечивания в литературе. Драгоценнейший дон Пеньяте, с прискорбием вынужден вас разочаровать — донья Лутеция провела роковую ночь, а также последующий за ней день со мной.
Сердце остановилось, потом забилось, как обезумевшая птаха. Влад явился мне на помощь, и теперь… Только почему так холоден его взгляд, почему губы кривит сардоническая усмешка?
— Здравствуйте, донья Лутеция. Рад видеть вас в добром здравии и в кругу друзей. Думаю, нашу небольшую тайну пришло время обнародовать. Неожиданная трагедия — убийство моего подданного — заставила меня отложить дела, что, видимо, пришлось очень кстати.
Я вскрикнула от боли — Зигфрид неистово вцепился мне в плечо.
— Так это был ты? Я догадывался, с кем она была, но…
— Барон, давайте отложим выяснение отношений, — ласково предложил Дракон. — Думаю, ни почтенному ректору, ни почтеннейшему дону ди Сааведра наши разговоры не интересны. Дама была в затруднении, я это затруднение разрешил в меру своего разумения. Теперь донья Лутеция может продолжать изучать силу ветра.
— Я убью тебя, — устало проговорил Зигфрид.
— Дуэль? Что ж, думаю, после дознания я выкрою пару минут для сатисфакции.
— Да ты…
Я не могла говорить, душили слезы. Я посмотрела на алькальда, тот раздраженно подкручивал свои огромные усы.
— Позволите проводить вас? — вдруг спросил ди Сааведра, поднимаясь. — Если возникнут еще какие-нибудь вопросы…
Я приняла его руку и с благодарностью на нее оперлась.
— Донье Ягг выделили новую комнату? — спросил алькальд ректора. — Даме нужен отдых.
— Я предпочла бы остановиться в лекарском крыле, — прошептала я. — Только хочу забрать некоторые вещи.
Идти было больно. И дышать было больно. Жить было больно. Я уговаривала себя, что обо всем подумаю потом — когда останусь одна.
— Донья Ягг, нам необходимо поговорить, — властно произнес Дракон. — И совместно подписать документы.
— Я сообщу вам, как только буду готова к беседе, — не оборачиваясь, бросила я. — Можете пока заняться очинкой перьев.
— Прошу, — пропустил меня в дверях алькальд. — Вы очень бледны, моя дорогая. Вы позволите пригласить вас на ужин? Если в отсутствие дуэньи встреча с мужчиной для вас неприемлема…
— Бросьте, капитан, — рассмеялась я. — Какие дуэньи при моем реноме? Я правильно употребила это слово? Меня и так на весь мир ославили. Куда мы пойдем?
У него явно отлегло от сердца.
— Мне предстоит еще несколько дел, за это время вы сможете немного отдохнуть. А через час я пришлю портшез. Вы согласны?
— Да, — просто ответила я. — Буду ждать.
Глава 6,
в которой не находят ключей, зато подбираются замки, героиня идет на свидание, и подписываются некие бумаги
Осень — перемен восемь.
El que madruga coge la oruga.
(Ранняя пташка получает гусениц).
Комнатка оказалась крошечной, но очень уютной. А то, что предназначалась она для меня одной, несомненно, перевешивало все возможные ее недостатки. С декором сестры не усердствовали, отдав предпочтение простоте и удобству. Небольшая кровать с гобеленовым балдахином, толстая оплывшая свеча на прикроватном столике. Ни зеркал, ни картин. Умывальный таз с кувшином в углу; узкое стрельчатое окошко, похожее на бойницу, расчерченное квадратиками решетки, но не застекленное. Видимо, балдахин предполагалось плотно задергивать на ночь во избежание сквозняков.
Я легла животом на постель. Было очень плохо. Я тихонечко повыла, жалея себя, с каким-то нехорошим сладострастием мысленно перебирая все фразы, брошенные Владом. И выражение его глаз, и каким ледяным презрением он окатил меня, и мои нелепые ответы… Потом, покряхтывая, поднялась. Надо было отправляться к сестре Матильде за советом. Времени на бесполезные терзания не было, поэтому я пообещала себе при первой удобной возможности прореветься всласть. Если медичка ничем не сможет мне помочь, стребую у нее хотя бы зеркало. У Иравари наверняка уже есть пара-тройка идей по каждой интересующей меня теме.
В дверь тихонько постучали и, не дожидаясь ответа, толкнули створку. Я в этот момент стояла на четвереньках, пятясь к краю постели, и головы повернуть не могла.
— Лутеция? — осторожно донеслось от двери. — Тебе плохо?
— Какая нечеловеческая проницательность! Помогла бы лучше, чем глупые вопросы задавать.
Эмелина свалила в изголовье ворох какой-то одежды и попыталась подхватить меня за талию. Я взвыла.
— Мне больно! Ты чего вообще сюда явилась?
— Руками сильнее упрись! — совсем не обиделась моя бывшая соседка. — Давай на раз-два-три. Я потяну, а ты оттолкнешься. Раз… два…
И под мой истошный вопль нам удалось придать мне вертикальное положение.
— Да уж, врагу такого не пожелаю, — отдуваясь, сообщила Эмелина. — Меня мэтр Кляйнерманн к тебе отправил, велел платье занести и принадлежности туалетные. Я теперь с другой девушкой живу, с водяницей Агнешкой, меня в ее комнату переселили.
— Это которая из ляхов, княжеская дочь? — ревниво осведомилась я. — У нее еще родимое пятно на щеке?
— Та самая, Брошкешевич ее зовут. Я пока все эти «шчш» выговаривать научилась, чуть не поседела. А она, представь, спать мне не позволяла, пока я весь этот шипящий комплект правильно не произнесу. И, главное, заявила: «Я старше, значит, покорности и послушания от тебя жду». Заноза белобрысая! Думает, раз через неделю мэтрессой станет, ей надо мной издеваться позволено!
Мы немного помолчали.
— Я прощения попросить хотела, — наконец проговорила Эмелина. — Ну, за то, что в смерти Игоря тебя обвиняла.
Я пожала плечами и засеменила к двери. Без ежеминутного моциона мои мышцы расслаблялись и пояс врезался в тело.
— Чего молчишь?
Я крохотными шажочками отправилась к окну.
— Жду, когда ты извиняться примешься. Начинай!
Расставленные на манер коромысла руки придавали моей походке непередаваемое изящество.
Донья Гутьеррес возмущенно надула губки, гладкая кожа лба собралась складочками.
— А что я должна была подумать? Являешься вся такая… А он там, весь такой… А мы с ним, между прочим…
Соседка зарыдала, будто опустила какую-то внутреннюю заслонку, и достала из рукава шелковый платок. Я приблизилась и погладила ладонью ее блестящие волосы.
— Мне очень жаль бедного мальчика. И жаль, что у вас с ним ничего не получилось.
— Я тебя ненавидела, — всхлипнула Эмелина, схватив меня за руку. — За то, что он за тобой ухаживать принялся, а ты его будто не замечала. А он красивый был и умный очень и забавный.
— А помнишь, как он нас спасать явился? Глаза горят, сам весь такой благородный, — шмыгнула я носом. — А как мы с ним из окна сиганули, а ты в обморок брякнулась?
По щекам потекли слезы; те, которые я не смогла выплакать по своему прошедшему счастью, теперь лились из-за чужой оборванной жизни и были они горькими и очень искренними. А Эмелина продолжала бормотать:
— Кровавая пелена глаза застит, будто бычья ярость напала, в ушах только шум какой-то, ору, а слов своих не слышу. Прости меня, Лутеция! — Темпераментная соседка полезла обниматься. — На вот платочек, он еще с одной стороны сухой. Слезы утри.
— Ты с Иваном, что ли, дружишь? — удивленно шмыгнула я носом, разглядывая вышитых красных петушков на шелковом канте. — Просто один мой рутенский знакомый именно такими птицами носовички украшает.
Я припомнила, как удивилась, узнав, что Ванечка, в свободное от «холинья и лелеянья» дядюшки Колоба время, вышиванием увлекается. Представить в его огромных ручищах тоненькую иголку было делом нелегким.