Татьяна Королева – Тимур и его команда и вампиры (страница 2)
Пожалуй, он был красивым, только молочница не решалась назвать его так из-за суеверного чувства — смутная тревога закипала в груди под цветастым крепдешиновым платьем. Встретиться глазами с новым дачником было все равно, что встать на краю высокого обрыва над рекой и смотреть в быструю воду. Оттолкнись, пролети один миг как вольная птица, и окажешься за чертой, в совсем другом мире, про который смертному человеку знать до поры не положено!
От этих мыслей женщина зябко передернула плечами и в нерешительности остановилась у калитки — по счастью, дачник большую часть времени носил очки с дымчатыми стеклами, как обыкновенный научный работник. Таких в поселке, прозванном «профессорские дачи», полным полно. В большинстве ученые — народ безобидный и непрактичный. Молочница решительно вошла во двор и окликнула дачника, дремавшего в плетеном кресле на тенистой веранде:
— Молочко брать будете? Пятьдесят копеек кружечка, с утра занесу… Другие по семьдесят просят, так у них молоко стоит в подполе по три дня. На керогазе разогреют и продают как парное. А я нет — мне чужого не надо…
— Ладно, занесите, — дачник потянулся и указал на высокий белый кувшин, — сколько сюда войдет?
— Кружки три-четыре…
— Хорошо, пусть будет четыре. — Он подошел к калитке, артистически повертел в руках модную мягкую шляпу, протянул ей хрустящую трешку. — Не заметили, случайно, куда побежала та милая девушка? Кажется, ее имя Ольга?
— Ольга, точно. Александровых старшая дочка. — Молочница стала рыться в кармане в поисках сдачи. — Думаю, на станцию побежала — куда еще ей бегать? В клуб они не ходят, на танцы тоже. Женихов нету. Понеслась телеграмму, что ли, отправлять папаше своему. Ох и нравная девица, скажу вам по-соседски, а меньшая — та совсем малахольная…
Дачник не дослушал, провел ладонью по безупречно уложенным волосам, темным как вороново крыло, надел шляпу, с кошачьей грацией перемахнул через забор и тоже помчался в сторону станции.
— Сдача! Сдачу возьмите! — крикнула молочница вслед. Она была женщиной порядочной и, поколебавшись, решила оставить деньги под кувшином. Прошла по дорожке, поднялась на крашенную ярко-зеленым, увитую виноградом веранду, и осмотрелась. Дверь в комнаты была прикрыта, на венском стульчике лежала вышитая подушка и шелковое кашне, а в темном, прохладном углу стоял молочный бидон.
Неужели расторопная Сычиха уже приспособилась продавать денежному дачнику прогорклое молоко целыми бидонами? Хорошо бы узнать точно — любознательная молочница настороженно оглянулась и чуть сдвинула крышку. В бидоне обнаружилось что-то темное, и запах пошел странный — тяжелый, сладковатый. Так пахнет в сарае, когда зарежут кабанчика. Поморщившись, она подняла крышку — густая, бурая жидкость в бидоне очень напоминала кровь…
Женщина охнула, ноги стали ватными, пришлось ухватиться за дверную ручку, чтобы устоять. Под тяжестью навалившегося тела дверь скрипнула, приоткрылась — потянуло мертвым, кладбищенским холодом. Во рту у молочницы пересохло от страха — из комнаты донеслось глухое рычание, сверкнули в темноте желтые волчьи глаза!
Перепуганная женщина глухо охнула, суетливо спустилась с веранды и попятилась к калитке, сжимая в кулаке злополучную рублевку. А когда ее неожиданно и резко окрикнули, схватилась за сердце:
— Гражданочка! Вы чем занимаетесь на чужом участке? — У калитки притормозила мотоциклетка участкового.
— Я?.. — Молочница рысью помчалась к нему с нехорошей дачи — откуда только силы взялись. — Ох… Вы? Павел Карпович! Я пока сдачу искала, дачник через забор убег, так я зашла оставить. Только…
— Непорядок обнаружился?
— Бог с ним со всем. Собака огромная в комнатах, думаю, сейчас ка-а-ак кинется на меня… зачем им такую в доме держать? Ей на цепи самое место! — тараторила молочница. — Чуть сердце не выскочило! Счастье, что вы ехали по нашей улице, товарищ Квакин!
— Хозяин куда убег-то? Разговор у меня к нему.
— Кто ж его знает? Увидел дочку Александровых, подхватился и за ней.
— Дело молодое, — хмыкнул в усы милиционер. — Побежали в клуб, точно говорю. Сегодня демонстрируется заграничная кинокартина «Шпион в маске».[2] Единственный сеанс! Сходили бы, Анна Никифоровна, развеялись. Совсем вы захлопотались и лицом бледные…
Молочница поправила косынку, улыбнулась, но в силу природной скромности и вдовьего положения принялась отказываться:
— Что вы, что вы… Я только сейчас ужаса натерпелась. Кино, небось, тоже про страшное. А я — женщина одинокая, мне боязно по ночи из клуба возвращаться!
— Так я вас доставлю в лучшем виде, — пообещал участковый, хлопнув рукой по пустой коляске. — Мне по должности предписывается беречь покой граждан в ночное время суток. Садитесь, Анна Никифоровна!
— Так сдачу же я задолжала… — Женщина оглянулась на дом номер тринадцать.
— Сдачу себе оставьте. Тутошний жилец копейничать не станет — на днях моему племяннику-охламону, шутка сказать, трояк дал, чтобы вещи поднес…
Анна Никифоровна смущенно улыбнулась, кивнула и грузно уселась в мотоциклетную коляску.
Несмотря на скромную должность, участковый был мужчина положительный, вдовой женщине где искать лучшего? Поэтому с его главным недостатком в виде племянника-урки, похлеще Сычихиного бандитского внучка, она была готова смириться. Но в историю про трояк, добровольно врученный гражданином поселковому хулиганью, все равно не поверила. Молочница давно верила исключительно тому, что видела собственными глазами! Только свидетелей у происшествия не имелось. То, что случилось на станции ровно неделю назад, было скрыто от всех любопытствующих особ…
Глава 2
В ту ночь, неделю назад, воздух замер — прозрачный и тихий, каким бывает только перед грозой. Единственный тусклый фонарь освещал перрон, на который прибыл московский скорый. Из мягкого вагона проводник с почтением выставил два кожаных чемодана. Следом за багажом выпрыгнула огромная овчарка с рыжими подпалинами: на широком кожаном ошейнике сверкала латунная бирка с кличкой животного — «Bertha». Собака уселась рядом с вещами, вывалив влажный язык. Только после этого на утоптанную платформу легко спрыгнул гражданин в модных кожаных ботинках, полосатом костюме заграничного покроя и кремовой шелковой рубашке. Гражданин, сделав шаг в сторону от света, вытащил из кармана желтую пачку иностранных сигарет, щелкнул зажигалкой и прикурил. Лицо у него оказалось властное, с высокими скулами и тонкими губами.
Четыре пары глаз разглядывали новоприбывшего очень внимательно. На секунду наблюдателям показалось, что глаза незнакомца лучатся опасным красноватым светом. Но это был всего лишь обман зрения — несмотря на поздний час, гость остался в темных очках. Огонек зажигалки отражался в их стеклах. Еще наблюдатели отметили коричневый в крапинку шейный платок, мягкую шляпу — и, что уж совсем странно, — перчатки из замши.
— Смотри, руки в перчатках! Наверняка шпион, — облизнув губы, прошептал крепкий мальчишка в матросской тельняшке на вырост, по прозвищу Гейко.
— Нет, самый обычный иностранец. Они все такие, — заверил приятеля Коля Колокольников, мальчуган помладше, в клетчатых брючках-гольф и пилотке. — Что шпионам искать в нашем дачном поселке? Кур считать? Коз доить? Глупость эти ночные дежурства, я сам Тимуру завтра скажу. Его ругать некому, хоть всю ночь пробегай, а мне от деда достанется, тебе от бабки нагорит. Идем! — Мальчишки, один за другим, выбрались из укрытия — за брошенным пивным ларьком, и зашагали по платформе.
— Молодые люди, — окликнул ребят иностранный гость на вполне сносном русском языке и вытащил из тугого кожаного портмоне купюру, — подскажите, где найти носильщика донести мой багаж?
— Мы не люди. Мы пионеры. Вообще, товарищ, в советской стране нет прислуги! — торжественно объявил Коля.
— Нищих у нас тоже нет! Спрячьте ваши деньги, они никому не нужны, — не сбавляя шага, добавил Гейко. — С багажом сами управитесь. — Ребята исчезли в темной аллее.
В тени куста сирени перешептывались два других молодцеватых подростка:
— Артист, говорю тебе! Горло платком подвязано, значит, оперу поет, — просипел гроза поселковых садов Михаил Квакин. Его подручный по прозвищу Фигура сдвинул на затылок кепку, присмотрелся и отрицательно замотал головой:
— Не-е-е. Видал я в Москве артистов. Тенора — фраера. Этот на фраера не похож, по всему видно, серьезный мужчина. В перчатках, при кашне. Отчим рассказывал, сейчас среди воров пошла мода на заграничные кашне. Может, он вор?
— Что за интерес вору в нашем поселке? — усомнился Квакин. — Ни сберегательной кассы, ни универмага, даже аптеки нету. По дачам только ребятишки с мамками да няньками, соседки друг у друга по рублю на молоко занимают.
— А может, он того-этого, уже украл? — шмыгнул носом Фигура. — Набил барахлом полные чемоданы и хочет здесь отсидеться, пока милиция с ног сбивается, его разыскивает. Видал, денег полный лопатник. Откуда у обычного гражданина купюры в таком количестве?
Аргумент заставил Квакина задуматься, он вытащил из-за уха папироску, позаимствованную утром из дядиной мятой пачки, подтолкнул Фигуру вперед:
— Пойдем, что ли, вещички поднесем…
— Ты что, воры не работают! Никогда…
— Какие мы воры? Два кило яблок обтрясли. Смех один! Дядя Паша говорит, даже на статью не потянет. А за трояк можно и курева купить, и еще на шоколад останется.