– Появятся. Не может быть, чтобы не появились. Экспромты. Чтобы слепому зрение вернуть – такое заранее или по заказу не напишется.
– Есть хочется, – пожаловалась Настя. – Я бутербродов сейчас штук бы…
– Терпи! – оборвала подругу Катя. – Творец должен быть голодным.
– Во, это точно! – засмеялся Ник. – На полный желудок шедевры не создаются. Поэт просто обязан быть голоден как волк!
Часов через пять Антону сообщили, что город опустел. Экстрасенс подошел к Соловью.
– Давай покажи свою силу. Тогда, на речке, у тебя мощно получилось.
– Эх, развернись, душа! – крякнул Соловей, потянулся и…
Зачем описывать то, что описать невозможно? Все равно масштабов происходящего не объять. Куполу просто не оставили шансов на существование. Он рухнул. Вместе с городом. Представьте: груда развалин – и целехонький дворец посередине.
Спрос` ите, почему он не пал вместе с другими домами? Сначала его от свиста защитил купол. Как пошло рушиться, Соловей замолчал, а сила тяжести и напряжение деформации завершили начатое.
Вот мы и дошли до самого главного момента этой книги.
Хотя смотря что считать главным. Пожалуй, главное было в середине. Надо заново концовку начинать.
Вот мы и дошли до самого напряженного момента этой книги.
Нет, снова не то. Когда Ник целовал Катю, было не менее напряженно.
Вот мы и дошли до… конца этой книги.
Подходит! Счастливого ли? Пока не знаю. Разбираться надо.
– То, что Яросвет будет рядом со своей Сияной, слепой ли, зрячей ли, – это понятно. Не удалось ему с ведьмой сразиться, чтобы любовь свою защитить, зато заботой поддержал, ласковыми словами. Для этого не меньшее умение требуется;
– Менее понятно (но не менее интересно), как Антон смотрел на Фиолетту с самого первого мгновения их встречи. И потом шептал ей что-то в уголочке. Слов никто не расслышал, однако Фиолетта при этом краснела и улыбалась, а Антон запинался и тоже краснел;
– Бедняга Карина! Как она разревелась, увидев свою клетку! Как утешал ее Марк, не понимая, отчего эти слезы! Правда, потом к Карине подошла Фиолетта, щелкнула пальцами над ее головой и негромко произнесла: «Отпускаю навсегда». После чего шепнула в самое Каринино ухо: «Иди с ними. Никто не узнает!»;
– Катя и Ник… О! Иногда неизвестность притягательнее ясности. Ромашки в нашем мире, к счастью, не перевелись, васильков тоже хватает. А любовь, как мы в этом убедились, может творить настоящие чудеса;
– Остальные… Про них могу сказать одно: в их жизни было приключение. Настоящее!
Вот, собственно, и все… Теперь – конец.
Сияна стояла на опушке леса лицом к озеру. Сюда ее за руку привел Яросвет.
Ничто в природе не выдавало раннее утро. Наступит ли оно, зависело от четверых: Кати Калининой, Насти Малининой, Никифора Головина и Марка Великого. Они стояли рядом с Сияной и тоже смотрели на озерную гладь – вот только их глаза были зрячими.
Катя подняла голову. Зажмурилась. Подождала. Без суеты, без страха. Она точно знала, что стихи придут. Такие, как надо. Потому что сердце ее было полно чего-то теплого и нежного. Вдруг она глубоко вздохнула, вскинула руки, словно собралась взлететь, и…
– Черный-черный снег,
Черный-черный гость…
Светлый человек,
Как тебе жилось
С яркою душой
В этом темном сне?
В этом странном сне
Ты совсем чужой.
В тон, взахлеб, подхватила Настя:
– Поскорей проснись,
Распахни глаза.
Солнечная высь,
Неба бирюза.
Вскрикнул Ник, внутренним зрением увидев то, о чем собрался говорить:
– Василек во ржи —
Синий огонек.
Ты ему скажи,
Что не одинок.
Что зеленый луг
В россыпях цветов.
За Ником пришел черед Марка:
– Погляди вокруг!
Сколько нужно слов,
Чтобы передать
Эту красоту!
Вот речная гладь
Серебрит версту.
И снова Катя, не замечая льющихся по щекам слез:
– Локоны берез,
Сосны до небес,
Тополь полон грез,
Мятой дышит лес,
Марк, Настя, Ник:
– Звездами горит
На траве роса,
Ручеек не спит
Чистый как слеза.
Машет из куста
Гриб-боровичок.
В кружеве листа
Дремлет паучок. 
