Татьяна Калугина – Группа (страница 3)

Можно было, конечно, взять Австралию в записи, но в записи не хотелось. Хотелось в реальном времени. Почему-то это было важно.

В общем, Австралия отпадала, а вместе с ней и куча всего другого.

А вот Бали и другие острова Индонезии по критерию одновременности очень даже подходили. Три часа разницы в сторону плюса. Там, на Бали, сейчас позднее утро. Почти одиннадцать. Самое время сёрфить!

Вообще-то Сенечка мало что знал об этом виде спорта и образе жизни. Мало что успел узнать. Дело в том, что мечта стать сёрфером накрыла его волной уже здесь, в Центре доктора Голева. На последней неделе тренинга. Кстати, ни о чем таком, связанном с волнами, досками и океанами на тренинге не говорилось. Тренинг был посвящен совсем другим вещам. У Арсения в слимбуке они значились как «воля», «осознанность», «растождествление», «оператор», «контур», «гипнотония», «синее и жёлтое стёклышки» (кстати, что еще за стёклышки, хм?) и прочая ерунда.

Неизвестно, как из всего этого родилась Сенечкина мечта, но – она родилась. Вышла из пены морской в гигрокостюме, с доской под мышкой. Просто в один прекрасный момент он понял… Он понял всё. Зачем он здесь. Куда идет. К чему стремится.

Когда-то очень давно Сенечка давился слезами, закрывшись в кабинке школьного туалета и мечтая только об одном: чтобы жизнь его поскорее закончилась. Ибо жизнь потеряла смысл. Жизнь в лице одной девочки, самой лучшей в классе и на земле, сказала другой девочке в коридоре: «К Елькину? Да он же припадочный! Не-е-е…»

Девчонки прошли мимо открытой двери в мужской туалет и голоса их стали неразличимы, но Сенечке не требовалось слышать дальнейшего, чтобы понять, о чем она говорила. Она имела в виду, что на день рождения к Сенечке идти не планирует. И еще она имела в виду, что вовсе он ей не нравится, а даже наоборот. И до чего же это было глупо, самонадеянно – думать, что эта прекрасная девочка может ответить… даже нет, не на его чувства, но хотя бы на его приглашение, на придуманную им забавную анимаху, над созданием которой он провозился все выходные. Ну что ж, она и ответила.

Так Сенечка потерял веру в любовь.

Сегодня он снова чувствовал слезы на своих щеках – но это были совсем другие слезы. Их не нужно было прятать, их не нужно было стыдиться. Эти слёзы несли облегчение и радость. Да и не слезы это были. Солёные брызги океана на лице молодого сёрфера. Летящего легко и привольно. Пружинящего на мягкой подушке скорости, чуть сгибая ноги в коленях и балансируя раскинутыми руками. Да, это был он – Арсений. Всё совпадало. Всё наконец совпало.

– Слушай, он так изменился! Я имею в виду не только внешне… Да. Нет, припадков не было. Хотя один чуть было не случился – когда он подошел к зеркалу и впервые себя увидел… Вот насчет заикания пока сказать не могу – мы с ним почти не разговаривали. Но скоро всё станет ясно, подожди. У вас-то там что такое?..

Маленькая точёная блондинка, оператор Сенечки, самозабвенно щебетала по птифону, краем глаза поглядывая на застывший у окна контур.

– Вот как… Значит, на завтраке вас не будет… А куда?.. Ммм, понятно. Жаль. Я соскучилась, если честно… Конечно, по Одиссею! А ты думал – по тебе?

Бросив взгляд на Сенечку, блондинка издала игривый грудной смешок, но тут же спохватилась, стала серьезной:

– Всё, Заки, я отключаюсь! Пока-пока!

Сенечка, разумеется, ничего не слышал. Стоял, воткнувшись взглядом в накатывающие на песчаный берег волны. Их отдаленный рокот транслировался сюда прямиком из… откуда бы то ни было. Что он там себе установил год назад? Бразилию? Калифорнию?.. Она не помнила.

РАССВЕТ НАД ПАРИЖЕМ

Первый после пробуждения семинар решено было приурочить к завтраку и провести в десять часов утра на закрытой веранде Башни.

В десять утра… Кинув взгляд на дисплей птифона, Фадей не на шутку забеспокоился. Прошло уже сорок минут, а Лисса и не думала выходить из ванной!

Кстати, прежде чем называть ее так, хорошо бы не забыть спросить разрешения. Может быть, ей совсем не захочется, чтобы он так ее называл. Может, она рассердится или расстроится, узнав, что на протяжении целого года была Лиссой, сама того не ведая и не давая на то никакого своего согласия.

А ведь ей так идет быть Лиссой!

Лиссой. Лисёнком. Листиком…

С этой новой причёской, которую он для нее придумал, с этой шелковистой короткой чёлочкой, круглящейся валиком над глазами…

Когда она засыпала, ее волосы были коротко острижены. Они походили на свалявшийся войлок и казались грязными, сальными – из-за нарушенного обмена веществ, как сказал доктор Голев. Той же природы были неприглядные россыпи прыщей на лице и плечах, розовато-белесые пятна шелушений, нездоровая худоба и патологическая невозможность согреться. Ее глаза постоянно слезились от жжения и рези – симптомов так называемой аллергии на даль, неизменного спутника аутоморфов. Кожа ещё хранила рисунок сетки – следы мелких округлых шрамиков, расположенных продольными и поперечными рядами.

Одним словом, девочка из лепрозория. Классическая картина.

Но даже тогда она была ею. Той самой.

Как только Фадей услышал, что ему достанется Листиана Глумова, сердце его тихо возликовало. Нежным хрустальным звоном тренькнуло, едва ощутимо лепетнуло в груди. Вначале он подумал, что это жалость. За три дня, истекших от начала тренинга, он уже привык испытывать укол этого чувства при каждом взгляде на нее – полосато-пятнистую девушку, забившуюся вглубь кресла.

То есть, конечно, да: он с самого начала знал, что Листиана достанется именно ему. Других аутоморфов в группе не было. Но теперь, когда это знание было облечено в слова, когда их имена прозвучали вместе, – теперь у этой хрустальной певучей жалости появилась еще одна грань, дополнительная.

Теперь он знал, что сможет помочь.

Это знание наполняло его спокойствием. С той самой минуты, как доктор Голев назвал их имена, жизнь Лиссы была вне опасности, и осознавший это Фадей с облегчением выдохнул. И тут же, поймав на себе взгляд девушки, поспешил изобразить гримаску вежливой «обрадованности», преувеличенно растянул губы в улыбке, помахал рукой. За радостью показной скрыл радость подлинную.

Впрочем, Лисса в те дни вряд ли была в состоянии отличить одно от другого.

8:54. Фадей поднялся с низкого загогулистого диванчика, похожего на ящерку, застывшую на бегу. Диванчик разделял комнату на две половины и был призван навевать ассоциации с богемной квартиркой-студией – модном когда-то типом жилья.

Что можно делать в ванной так долго? А вдруг… Нет, в это он поверить не мог. Да и нет там ничего такого, представляющего угрозу… ничего, к чему можно подключиться и нырнуть в Поток.

Фадей запустил пятерню в волосы на затылке, взъерошенно огляделся по сторонам. Какой дурацкий диванчик! Как он вообще додумался его сюда поставить?

И небо дурацкое, и Париж…

Ей было всего двадцать три. Самая юная участница в группе, если не считать мальчишку Клокова.

Он уже видел таких девчонок, да и парней тоже, полупрозрачных пятнистых зомбиков с воспаленными глазами, со странными нечитаемыми жестами, нарушенными рефлексами и утраченными навыками прямохождения. С повадками зверьков, извлечённых из их естественной среды обитания. Столь же естественной, впрочем, и пригодной для существования белковых форм, как атмосфера Плутона.

Мало кто из них, из таких, доживал до своего следующего дня рождения. Смерть забирала их сразу, едва успев пометить. Некоторых – при первом же выходе в Поток; у кого-то умирание занимало недели, редко – месяцы. Но это было именно умирание, то есть процесс абсолютно необратимый. Человек иссыхал, истаивал, перекачивался – уже даже отключённый от портала – в другую реальность на глазах у родных и близких, у нянек-ситтеров, у физиотерапевтов и нейрофизиологов, пытающихся его вернуть. На последней стадии втекания от него оставалась одна полупустая дряблая оболочка, которую как правило сдавали в специализированный дом ухода, один из тех, что в народе хлёстко именовались «овощебазой» и «лепрозорием», или еще – «матрицей». Из «матрицы» выход был только один – в парк покоя.

«Существуют бывшие курильщики и алкоголики. Мир переполнен бывшими толстяками. И бывших геймеров я тоже встречал, – вспомнил Фадей слова доктора Голева, сказанные на одном из семинаров. – Но я никогда не видел бывшего аутоморфа. Разница между геймером и утёкшим примерно такая же, как между любителем побаловаться травкой и тяжелым героиновым наркоманом. Утёкший – значит обречённый. Но мы попытаемся это опровергнуть. Вернее, вы: ты, Фад, и ты, Листиана. А мы, все остальные, станем свидетелями чуда… если, конечно, у вас получится его совершить».

…Фадей прошелся из конца в конец комнаты, поглядывая на дверь ванной и безнадёжно отсчитывая минуты. 9:05. Всё было зря. Он просто дурак, что всё это затеял. Хорошо еще, что решил ограничиться только видом и обойтись без всякой музыки и смелл-миксов наподобие ароматов свежесваренного кофе, хрустящих круассанов и благоухающего цветочного киоска «с соседней улицы», куда только что завезли покрытые росой тюльпаны и фиолетовые снопики лаванды.

А ведь он почти было поверил… Чудо почти произошло!

Он готов был схватить ее на руки и кружить по комнате, словно глупый и смешной влюбленный. Он едва от этого удержался… в ту, самую первую, минуту, когда Лисса открыла глаза. В ту минуту, когда она посмотрела на него. Впервые за год – и раз в пятый или в шестой, наверное, за всё время их знакомства – она посмотрела в его глаза – своими синими, сияющими глазами.