Татьяна Иванова – На перепутье миров (страница 3)
–Уйди, уйди, я тебе сказала, – в другой раз сердилась она на помойное ведро, безропотно стоящее в углу туалета, – посмотри вон, сколько других больных, к ним и приставай.
А еще она крала. Крала, все, что только можно было найти и украсть. И у всех, включая служащих больницы. Под ее матрацем были спрятаны целые залежи «сокровищ»: наполовину использованные зубные пасты и кремы, какие-то обмылки и куски туалетной бумаги, новые и совершенно рваные женские колготки, десятки пар разнокалиберных носков, сигареты всех марок, какие только могли курить в отделении за последние двадцать лет, протухшие куски сыра, засохшие печения и еще много-много всего неинтересного и уже никому не нужного. Но Тоня очень гордилась своим «добром» и считала себя чуть ли не самым богатым человеком на земле. Она была первым «бизнесменом» отделения, потому что всегда кому-нибудь что-нибудь продавала.
–Ты со мной дружи, – доверительно шептала она каждой вновь прибывшей больной, – я тебе продам что угодно: и кремы, и вещи, и сигареты с фильтром, и шоколадные конфеты. У меня все есть. У тебя есть денежки? Если есть, могу предложить очень вкусный бисквит.
И она вытаскивала из кармана халата не дожеванный кем-то фаршированный блинчик.
–Бисквит очень, очень вкусный и полезный. Такого не купишь ни в одном магазине…
Поскольку в психиатрическую клинику от добрых людей всегда поступает гуманитарная помощь в виде всяких поношенных, но довольно приличных вещей, Тоня, как «звезда» отделения, имела первое право выбора. И лишь потом остальные могли покопаться в гуманитарных одежках. Но Антонина свой гардероб подбирала странно. Она надевала всегда два самых старых, потрепанных халата, поверх них три или четыре рваные кофты с одной или вообще без пуговиц и обувала два совершенно разных тапочка. Санитарки не раз приносили ей старую, но одинаковую пару, но Тоня жертвовала эту обувку своим «невидимкам», запихивая тапки в унитаз или в ведро, а надевала снова свои любимые – разные, иногда на одну ногу.
Тоня была совершенно беззубой, но почему-то не любила шоколадные конфеты и всякие мягкие печеные штучки, которыми ее частенько угощали, а с наслаждением жевала слабыми деснами крепкие карамельки или «грызла» семечки.
Когда к кому-то из больных приходили посетители, Тоня неизменно выглядывала из-за дверей и робко просила:
–Дайте немножко мелочишки постоянному жителю. Или сахарку, или вареньица, или чайку. Или хоть что там у вас есть.
Обычно люди, поковырявшись в карманах, всегда находили там несколько монет и благодушно отдавали их Тоне. Но если все-таки ей ничего не давали, она, как только открывалась дверь, выскакивала в коридор, быстро хватала со стола то, что там лежало: продукты ли, сумка ли, или просто какие-нибудь снятые посетителями шарф или шапка и торопливо бежала в свою палату. Как правило, санитары быстренько ее вылавливали и украденное безжалостно отбирали. Но это Тоню никогда не останавливало, и в следующий раз она снова пыталась «разбудить в людях совесть»:
–Дайте мелочишки коренному населению. Или хоть чего-нибудь…
После произошедшего уснуть Алекс никак не удавалось. Да еще этот ужасный вой из наблюдательной палаты!
–Суки, мрази, сволочи! – неизвестно на кого кричала одна, – Ненавижу! Хоть бы вы все сдохли!
–Мужика мне! – вопила другая, – дайте мне хоть одного мужика. Или хотя бы двух. Больше не могу, А-А-А…
–Комсомольцы-добровольцы, мы за родину честь отдадим, сквозь огонь мы пройдем, если нужно, а сейчас на кроватях лежим… – бессовестно переврав слова известной советской песни, выводила третья.
–А-а-а, у-у-у, ы-ы-ы, – просто подвывала остальным еще одна дурочка.
Но вот, несмотря на шум, снотворное стало-таки одолевать уставшую женщину, и Алекс начала потихоньку погружаться в сон. И тут… В ее сумке снова что-то зашуршало. Медленно повернувшись, Алекс увидела возле своих вещей довольную Тоню. Та уже вытащила сухари, а теперь начала выуживать из сумки пачку сигарет.
–Ах, ты, крысятина, ну, напросилась! – Алекс вскочила и начала избивать воровку руками и ногами.
Еще в детстве она занималась в секции карате, у девочки были блестящие перспективы в этом виде спорта, но болезнь «убила» все виды на будущее. Однако приобретенные сила и умение никуда не делись, и теперь покалечить кого-нибудь было для Алекс проще простого. Одним ударом она могла легко сбить с ног не только крепкую женщину, а и здоровенного мужика. Конечно, под действием психотропных препаратов, сила и реакция уменьшились вдвое, но для изможденной тощей тетки и этого вполне хватило.
–О-е-ей, а-я-яй! – нечеловеческим голосом завопила вновь улетевшая через кровати Тонька, – Убивают! Убивают ни за что! Спасите! Помогите! Люди добрые!
На этот раз выяснениями отношений дело не обошлось, и, с помощью прибежавших с мужского крыла под присмотром санитара пятерых дюжих психов, Алекс была крепко-накрепко скручена и привязана к кровати в наблюдательной палате. Пока шла экзекуция, все другие привязанные и шумящие до этого больные почему-то сразу примолкли.
Все внутри женщины бушевало от такой несправедливости, но сопротивляться и что-то доказывать она уже не могла. Веревки больно стягивали ее запястья, стопы ног. И даже шею ей умудрились прикрутить к спинке кровати. Дышать было тяжело.
–Суки паршивые, – негромко бормоча, Алекс попыталась вытащить из-под узлов хотя бы руки. Веревки никак не поддавались. Начала крутить ногами. Все бесполезно. Казалось, она была прикована к кровати намертво. Как назло, острый приступ болезни после первых же уколов быстро отступил, и теперь голова соображала все, что происходило вокруг в полной мере.
–Эх, гады, постарались на совесть. Боитесь меня, сволочи. Бойтесь, я вам еще устрою веселенькую жизнь.
Часа два она лежала спокойно и даже вздремнула немного. Но потом, чувствуя, как, медленно отекая, немеют ее конечности, она начала потихоньку издавать звуки.
–Отвяжите меня, пожалуйста, – после негромких стонов едва слышно крикнула она, ей было наплевать на то, что приходилось идти на унижения. Уж больно в жалком она оказалась положении. Руки, ноги скованы, да еще эта веревка на шее. Она душила Алекс, перекрывала дыхание, сдавливала кровеносные сосуды. Но почему-то никто не появился на ее жалобный возглас, видимо, все крепко спали, а громче крикнуть мешал «хомут».
– Позовите, пожалуйста, медсестру, пусть она меня отвяжет, – обратилась она к женщине лежащей напротив. Та все это время не спала и ни на секунду не отводила от пленницы любопытного взгляда. Но заговорить не пыталась, просто лежала и молча смотрела.
–Заткнись, а то щас как дам! – взгляд больной неожиданно стал презрительно-злым, – я с тобой была в санатории пять лет назад, ты мне тогда нос сломала.
–Да не была я ни в каких санаториях, – у Алекс даже не было сил злиться и сопротивляться подобным наговорам, – ты ошиблась, поверь. Пожалуйста, позови кого-нибудь. Я задыхаюсь.
–Нет, это была ты. Я тебя хорошо запомнила. Тебя зовут Света.
–Да никакая я не Света. Меня зовут Александра. В санатории я с тобой не была. Я вообще никогда в жизни не была ни в каких санаториях. Ты перепутала.
–Нет, Света, я никогда ничего не путаю. У меня потом еще долго нос болел.
–Да не ломала я тебе нос. Посмотри лучше. Видишь, это была не я.
–Ты. Теперь лежи молча, пусть тебе будет плохо.
–Да пошла ты, дура!
«Так! Хреновые дела, – мысли Алекс начали судорожно работать, – несколько часов в таком положении я не выдержу – коньки отброшу. Надо предпринимать какие-то меры».
Ей хотелось пить, курить, сходить в туалет, да что там говорить, хотя бы просто подышать.
–Медсестра! – немного громче крикнула она, – медсестра, подойдите, пожалуйста! Я очень прошу, подойдите ко мне! Мне очень плохо, медсестра!
–Замолчи, сучка, стерва, гадина, – тут же раздался голос еще одной привязанной к кровати пленницы, – Я тебя ненавижу, я всех ненавижу. Сволочи, гады, уроды! Что б вы все сдохли!
–А-а-а-а-а, у-у-у-у, – затянула свой жуткий вой другая «орушка».
–Смело мы в бой пойдем за власть советов, и, как один, умрем в борьбе за это… – раздалось пение в углу.
–Да-а-а, – Алекс пожалела о том, что подняла шум, но мочевой пузырь лопался от скопившейся там жидкости, руки и ноги опухли, горло нестерпимо болело.
–Отвяжите, отвяжите, отвяжите, – в общем хоре ее голос был почти не слышен, но Алекс все еще надеялась на проявление какой-то человечности со стороны, – пожалуйста, отвяжите…
Как она пережила эту страшную ночь, Алекс сама не знала. К утру, она все-таки незаметно для себя «отрубилась», а, может, просто потеряла сознание. Ее разум был затуманен от лекарств и пережитых мучений. Проснулась она в огромной луже собственной мочи, руки и ноги уже не чувствовались, но отвязывать ее почему-то не спешили, несмотря на то, что другие пленницы давно получили долгожданную свободу и теперь радостно шмыгали по коридору туда-сюда. Шею, кроме веревки, еще что-то больно сдавливало и от этого «чего-то» исходило непонятное, но очень приятное тепло. Краем глаза Алекс неожиданно увидела, что на нее надета какая-то странная цепочка с кулоном в форме небольшой черной стрелочки.
«Откуда этот Гаврила на моей шее? – мысли путались, – кто это сделал? Зачем?»
Впрочем, это было неважно. Главное, что она проснулась, жива и невредима. А цепочка была красивой, насколько она смогла ее разглядеть в создавшемся положении. Почти черного цвета, из непонятного металла, но очень аккуратной, тонкой работы. Хотелось пощупать вещицу и рассмотреть поближе, но, увы, в данный момент это было невозможно…