Татьяна Иванько – В стране слепых я слишком зрячий, или Королевство кривых (страница 11)
Мы добежали до машины, я открыл дверцу перед ней, как делал всегда. Выруливать среди машин было непросто, Таня положила мне пальцы на ладонь, и я сразу успокоился, её прикосновения всегда имели магию.
– Ты сказал, не гонится никто, не нервничай… – севшим голосом тихо сказала она, а пальцы у неё были очень горячи.
Тогда я повернулся и, обхватив её под узел волос на затылке, впился в её губы. Я никого больше не целовал, я никого больше не хотел целовать.
– Иди ко мне… – прошептал я ей на губы, глядя в глаза так близко, что терялся фокус. – Иди, Таня…
Да, я не мог не вступить в свои потерянные было права немедленно, не мог больше терпеть и держаться, потому что хотя я и мог управлять своими желаниями, но не вблизи неё, и потому что вернуть её, это значило победить. Всё победить, от внутренних демонов до мирового зла, протянувшего паучьи лапы туда, откуда я только что приехал, где бился с этим злом, как мог. Вернуть её совсем, телом, всей кожей почувствовать, что она рядом…
– Мари-ик… Мари-ик…
Да, мне не нужен секс, мне вообще не нужен секс, все мои тестикулярные потребности переходят в мозговую энергию, мне нужна её близость и её любовь, и вот от них я взмыл сейчас выше облаков, содрогаясь и крича, сжимая её, вцепляясь в её волосы, отчего поползла причёска мне на пальцы… Боже… ничего не может быть ярче, сильнее… Я закричал, кончая, как всегда, рискуя разломать автомобиль конвульсиями, плевать, что мы в центре Петербурга…
Я держал её, обмякшую, горячую и влажную сквозь ткань платья в своих руках, прижимая её лицо к своему, надеюсь только, что не причинил ей боль, не сжал слишком сильно…. Сирены милицейских машин и мигалки кричали вокруг нас, обдавая своими синими огнями.
– Я… я должен… я сейчас же должен лечь с тобой в постель, – задыхаясь, прошептал я, лаская пальцами её голову. – Прости… после… всего этого, ты, наверное, не… хотела бы, но… я сейчас не могу иначе. Мне надо… Я хочу ещё… много…
Она выпрямилась. Вокруг нас суета, кажется даже журналисты приехали, мигалки всё так же брызгали на нас свои огни, бегали какие-то люди, кто-то кричал, а мы вдвоём были словно в лодке, в середине этого бурления и суеты. К нам даже заглядывали в окна и даже что-то кричали, но я видел только её в сверкании, и видел я только её свечение, её улыбку, ласковую темноту её глаз сейчас.
Мы приехали в «Англетер» довольно скоро, потому что нас пропустили, машина была за оцеплением и то, что мы там делали, не вызвало подозрений у милиционеров, никто даже не подумал, что пьяные свиньи, совокупляющиеся на стоянке, могу иметь отношение к тому, что произошло в театре, где, после прикрытого отхода всех наших, начала работать оперативная группа. Двенадцать заезжих карельских бандюков, на которых сейчас спишут все нераскрытые грабежи и убийства, которые числились за «тамбовскими», «комаровскими», «малышевскими» и Бог его знает какими ещё, я не давал себе труда запоминать, я работал с людьми, не с группами, мои нити были тонки и надёжны именно поэтому, один знал одного, и так по цепочке. Не ОПГ, не банды, не компании, а люди. Десять живых, и три трупа. Фомка, за которого просила Таня, ушёл до приезда следствия. Так закончилась не начавшаяся история Макса Паласёлова. Впрочем, если бы не Таня и её разговор в ресторане, его и остальных убили бы в первые же дни в Питере, вместе с ней, женщины попадают в такие замес со своими мужчинами. А так, кроме троих, все остались живы. Отсидят немного и присоединятся к каким-нибудь новым бандам, если работать не научатся…
А мы едва вошли в номер, я протянул руку к ней, Таня обернулась, отбросила мой пиджак со своих плеч на диван, развернулась, расстегнуть молнию на своей талии.
– Позволь мне, – сказал я, подойдя ближе.
Тяжёлый чёрный шёлк отделял меня от неё, приятно было стянуть это платье с неё, под платьем на ней не было даже чулок, на ногах босоножки… Таня расстегнула рубашку на моей груди. Я вытащил пистолет, который засунул снова за пояс, едва было покончено с Паласёловым. Таня посмотрела на него.
– Ты… из него застрелил Никитского? – она посмотрела на меня, в комнате очень светло, но у неё расширенные большие чёрные зрачки.
Я покачал головой.
– Ты… давно знаешь?
– Почти сразу. Я видела, что с тобой случилось тогда… Я сделала из тебя убийцу.
Я выдохнул:
– Ты сделала из меня мужчину. И не ты виновата, что вокруг тебя роятся не только мотыльки и бабочки, но и шершни, и навозные мухи, и гнус… Я только бьюсь за тебя. Как древний гамадрил. Если бы не было тебя, я вообще никогда не узнал, кто я, никогда не почувствовал бы… вообще ничего.
Одежда долой…
– Поцелуй меня… – прошептал я. – Поцелуй меня… Таня… Таня…
Ночь вытекала обжигающей, спаивающей нас между собой смолой, наверное, ещё никогда прежде мы не занимались любовью так вдохновенно и неутомимо, так ненасытно и так радостно. Таня никогда ещё не была такой. Никогда раньше я не чувствовал, что она хочет меня. Прежде она принимала меня, даже загоралась от моего огня, но это был лунный свет, не солнечный. И я принимал то, что она способна была дать мне тогда, я знал, что я люблю, и моё счастье было в этом, я светил только ей, а она была направлена во вселенную. Теперь всё было иначе: от неё шёл свет и в ней горел огонь.
Если бы у нас была хоть одна такая ночь прежде, Книжник был бы жив…
А теперь я радовался тому, что его больше нет, потому что то, что принадлежало ему, стало моим. Я наконец-то был вознаграждён, и этот год с его смерти, проведённый врозь с нею, был моей платой за то преступление. Впрочем, платить за него я всё равно буду всю мою жизнь, просто не забывая. Смерть Никитского давно стёрлась из моего сердца, как вылетела уже из него сегодняшняя перестрелка…
– Где ты был всё это время? – прошептала Таня, глядя на меня, свет из окон хорошо освещал спальню.
– Я расскажу тебе… всё расскажу и подробно. Мне очень не хватало твоих советов. Все вокруг меня рассуждают совсем не так как ты, это мешало мне. Так мешало… приходилось вариться самом в себе. Но… всё после…
Я потянулся снова к ней, а она тихо и нежно засмеялась.
– Ты член стёр, болеть будет…
– Да хрен с ним… Остановиться предлагаешь? Я не могу. Или… ты не хочешь?
– Какой же ты красивый, Марик… – смеялась она.
– Ну я старался… стоял в очереди за красотой, пока другим выдавали доброту и… что там ещё… какую-нибудь мудрость.
Таня, смеясь, привстала, обняла меня.
– Это тот же номер, да? – прошептала она мне на ухо.
Я посмотрел ей в лицо, я не хотел, чтобы она сейчас вспоминала Книжника, потому что тогда же происходила и их тут встреча…
– Ты не хотела меня тогда. Ненавидела, наверное.
Таня покачала головой.
– Нет, Марк, я никогда не ненавидела тебя. А не хотела… ну… всё меняется в мире. Теперь хочу.
Я притянул её за шею ближе.
– Скажи ещё.
– Хочу тебя.
– Скажи ещё!
– Хочу тебя!
– Ещё! Ещё раз скажи!.. Всё время говори мне это! И хоти меня, слышишь? Ты слышишь?.. Господи, ну пожалуйста!..
Её тело изменилось теперь, линия груди стала иной, и, признаться, мне нравилось так больше, соски стали острее, и, кажется, чувствительнее, и даже слаще, чуть позднее я понял, что это вкус молока… на животе появился тонкий темно-красный шрам. Но вся она стала тоньше, белая кожа светилась, но я видел проступающие рёбра, ключицы, конечно, будь она пухленькой, может быть, я и не влюбился бы в неё, я не знаю, но эта её новая ломкость, которая сочеталась вот с этим горением, которое открылось в ней для меня, совсем заворожила меня. Раньше, обнажённая, она была совершенной, а теперь исхудавшая, ещё острее притягивала меня, сам не знаю почему. Жаль, что я не видел её беременной… и… где её сын?
Но все расспросы, все нескончаемые разговоры – завтра. Я тоже не ответил на вопросы о рубцах на моей спине… Не теперь. После…
Глава 6. Марк и любовь
Я пришёл в «Англетер» примерно в полдень. Лётчик категорически отказался пойти со мной.
– Ты всерьёз хочешь, чтобы я пошёл?! – разозлился он. – Во-первых: ты его шурин и вы не виделись почти год, наверное, вам захочется поболтать, особенно, учитывая обстоятельства, а тут я, здрасьте, доктор Вьюгин. А во-вторых: вдруг Таня уже с ним, я что, должен это видеть?
– Ну как знаешь.
– Насчёт Марата поговори с ним, – сказал Лётчик.
Я надел куртку, и наматывал шарф.
– Что ты так вписываешься за Бадмаева? Может, пусть бы сидел?
– Не говори ерунды-то сейчас, Платон. За что он должен сидеть?
Я повернулся к нему, натягивая кепку, здесь, конечно, слишком холодно для такого головного убора, но да тут недалеко идти, надо же, в соседних отелях поселились, жаль, что не в одном.
– За что сидеть? Ну хотя бы за то, что ты мне прочитал в прошлый раз, – я посмотрел на него. – За Таню, за то, что с ней было из-за него тогда. С ней, с девочкой…
– А себе в связи с этим ничего предъявить слабо? Как ты устроил охоту на неё, чтобы выкидыш был? Самого себя в суд отвести не хочешь? То, что не удалось, так это случайность. А потом, я вот думаю все эти годы, неужели ты думал, что те подонки остановились бы на том, чтобы просто напугать её? Поражаюсь, конечно, какой ты эгоист… – прищурив светлые глаза, проговорил Лётчик и покачал головой.
– Ну ладно, чё ты… – пробормотал я. – Вспомнил тоже…
– Я просто не забыл – строго сказал Лётчик. – Адвокат твой направил апелляцию?