Татьяна Иванько – В стране слепых я слишком зрячий, или Королевство кривых. Книга 2. Том 2. Обвал (страница 6)
Дверь дёрнулась, я отложил телефон и даже накрыл его полотенцем, открывая дверь с улыбкой.
– Ты что это, Платон Андреич?.. – улыбнулась громадная Медведица громадными зубами, пугая габаритами своего тела, мне почти двухметровому мужику было страшно утонуть в ней.
Сколько ещё я так выдержу?..
Глава 3. Вода в Неве похожа на чернила…
Может быть, такая тягостная тоска во мне возникла оттого, что я почувствовал, что там происходит с Таней, но я никогда не узнал об этом. Мы с Серёгой зависли у него в комнате на всю ночь. Он только посмеивался:
– Гляди, обидится твоя спонсорша-то… позвала на свидание, а он…. – и он начинал хохотать, падая на свой засаленный диван, который не разбирал даже когда приводил своих разнообразных женщин. А их у него было столько, что мне казалось иногда, что каждый день бывали по несколько. Причем, если я не был слишком придирчив до женитьбы, то Серёга вообще был всеяден. А я со времени свадьбы, оказывается, с другими женщинами, кроме Риты и не был, только сейчас понял, глядя на Серёгин ужасный диван. Выходит, я был верный муж, надо же…
На его шутки я не отвечал, чувствуя его ревность, но он сам сказал об этом, наливая водку с мутные стопки, плеская мимо:
– Ладно, Володь, ты не… обижайся, я от зависти, правда. Мало того, что Олейник, в такую, мать её… невозможную красотку выдурилась, непо-анятно как, так ещё и… предлагает нам Москву на блю-удечечке с такой лёгкостью, будто… приглашает… по-атанцевать… эх-хс… И почему у меня член вместо…
– Серый… у тебя будет ещё возможность и членом поработать на славу, – я нарочно перебил его, чтобы он не наговорил сейчас спьяну того, что я запомню и не смогу ему простить, потому что о Тане и думать и говорить можно, с моей точки зрения, только в превосходной степени.
– Ты д-думаешь? – захохотал Серёга снова. – Н-ну… ладна… я вот что, я себе тоже модель найду… чтобы ноги от ушей, чтобы выше меня на…и-ык!… на голову! А ш-что-а ты думаешь? Я не мо-агу-у?! Па-асмотрите!.. ищ-що… – и отключился, упав на диван.
Я посмотрел на него, думая, вот как это может быть, а совсем трезвый, или кажусь себе таким, а Серёга нализался? Допивать и убирать всё это свинство на столе я не стал, только положил его на бок, чтобы не захлебнулся, если вдруг его разберёт блевать, посмотрел ещё раз на его лицо, Серёга похож на девчонку, почему-то заросшую густой щетиной.
Я вышел, прикрыв длинную двойную дверь, в коридоре было темно, едва не упал, натолкнувшись на велосипед, сняли уже, ещё когда мы пришли, висел на стене, как и лыжи и удочки, до шестиметрового потолка на стены много чего можно было навешать. А вообще шатает меня, набрался я тоже лихо, это на Серёгином фоне мне казалось, что я не так уж и пьян…
На улице было светлее, чем в зассаном парадном, я каждый раз удивлялся, входя, как люди ссут на мрамор? Вот как им хватает мразности, чтобы при статуях доставать члены и орошать пивной мочой узорные мраморные полы и ступени? Говорила ли во мне привитая мамой придирчивая чистоплотность, когда мне с самых сопливых лет на каждом шагу напоминали, что не надо пачкать, сдвигать с мест, ронять и тем более ломать, хотя у нас не было и близко такой красоты…
Да, на улице было славно, воздух весенний, запах воды… Я добрёл до набережной, Серёга снимал комнату во дворах недалеко от набережной Фонтанки, я остановился, опираясь локтями на парапет. Мимо протарахтел запоздалый речной трамвайчик, сейчас их становится всё больше. А когда-то я говорил Тане, беременной от другого, что я готов на всё, даже работать матросом на таком вот трамвайчике. Да, я всегда был готов на всё, только чтобы быть с ней. А сейчас нализался… сейчас, когда она ждёт меня в этом «Англетере», я так нарезался, что могу только стоять и смотреть на воду, плескающуюся внизу, похожую на чернила…
Вода в Неве похожа на чернила,
Когда в ней отразится ночь.
Чернилами напишут всё сначала,
Когда нам говорить уже невмочь.
Когда осветит небо солнце,
В воде увидим отраженья наших лиц,
Забот, трудов, побед и бед,
Но ночью – только звёзды и небо без границ…
Не говори, что ты не можешь,
Не говори, что не резон,
Струится время через
Нас, сердца и мысли побросав в агон.
Мы время возвращать не станем,
Нам прошлое не улыбается ничем,
И мы увидим, что чернила ночи нарисуют
Нам свой ковчег…
Как идти такому пьяному к Тане? Как не пойти? Но ввалиться пьяным и грязным в «Англетер» с Серёгиного дивана, от которого если не забеременеть, то триппером точно можно заразиться?
Нет… я развернулся и пошёл домой к Рите. Даже если она снова будет плакать, или ругать меня, я хотя бы просто просплюсь…
И проспался… Когда я, наконец, проснулся, то сквозь жар во рту и сердцебиение, услышал голоса, мне казалось на мне мотоциклетный шлем, а это какие-то мотороллеры стрекочут рядом со мной. Ох… попить бы… Ведь не догадается никто воды возле тахты поставить…
Я повернулся, на мне одеяло и почему-то кажется, что оно мерзко пахнет, но, наверное, это я мерзко пахну… На мне была футболка, но задница абсолютно голая, ни джинсов, ни трусов, даже носков на мне не было, как-то странно я разделся…
– Вот… проснулся… – проговорил ещё невидимый Ритин голос. Спрашивается, зачем комментировать?
Я отбросил одеяло, вставая, глядя мутным взглядом вокруг себя в поисках штанов, ведь если так раздевался, должны тут где-то быть…
– Ох! Да ты что, Владимир!? – послышался двойной возглас ужаса моих родителей, мамин так даже на визг сорвался.
Я постарался, наконец, полностью разлепить глаза. О, Боже, за столом сидели мама и папа, Рита тоже, все раскрыв рты, воображаю их ужас, потому что мало того, что я был довольно грязен, лохмат и небрит, даже самому себе вонял перегаром, так ещё с ничем не прикрытой нижней частью тела, где красовался стоящий во всю молодую мощь мой изрядно стёртый за прошлые двое суток пенис.
– Свинья какая! – Рита бросилась ко мне с каким-то колючим пледом, куда портки-то делись?! – Вот видите, как он… пьянствует, шляется… а позавчера заявил, что уходит… потом явился под утро вот в таком виде и…
– Рита! – тихо прорычал я, потому что охрип. – Ты что мелешь-то? Штаны мои где?
– В стирке штаны! – воскликнула Рита, отходя от меня. – Вот, что у тебя в твоих штанах нашлось!
И бросила в меня комок Таниных порванных мной трусиков и колготок, сказала выбросить, я так и не стал, засунул в задний карман поглубже…
– Вы посмотрите, Никита Василич, Анна Любомировна, что он с собой носит! Как извращенец… я не удивлюсь, если они там на наркоту подсели с этим Серым!
– Владимир, посмотри на меня – строго проговорил отец, как в третьем классе, будто я опять окно соседям разбил и отцу-директору всего города стыдно за непутёвого сына.
– Пап, ты серьёзно хочешь, чтобы я щас лицом к тебе повернулся? – проговорил я.
– Не ёрничай! – строго прикрикнул отец.
– Вот видите! Грубит, хамничает! Совсем от рук отбился с музыкой этой… после концертов вообще… а уж когда уезжают из города… Я ему говорю, у нас будет ребёнок, а он – мне плевать, иди на аборт, я ухожу к другой.
– Рита?! – проговорил я, изумляясь.
– Владимир! Посмотри на меня! – опять повторил отец.
– Сынок, как же так? – заплакала мама. Господи, а я всё без штанов…
Я плюнул, отбросил проклятый плед и, подойдя к шкафу, достал джинсы, слава Богу, джинсов у меня пары четыре и не все они «в стирке», посмотрят на мой зад секунды четыре, небось, никто не ослепнет.
– Владимир! Бессовестный… Мы с матерью приехали, чтобы поговорить с тобой. Так не ведут себя взрослые мужчины.
Я взял со стола стоявшую там зачем-то банку с солёными огурцами и приник губами так, словно с этой солёной влагой в меня стала возвращаться жизнь и бодрость. Горлу сразу стало легче. А Рита снова выкрикивала свои обвинения, я даже не предполагал ни такого ужасного голоса у неё, ни лжи, ни приёмчиков, гадкого расчёта с которым она заставила моих родителей всё бросить и приехать.
– Денег не приносит совсем, только торчит целые дни, а то и ночи неизвестно где, на что ребёнка нам содержать?! И теперь вовсе надумал меня бросить… – Рита «зарыдала», трагически всплеснув руками и усевшись на край противной разворошённой постели, неужели я сегодня спал здесь… больше того, спал с Ритой… мерзавец и свинья, конечно…
– В постели Таней меня называет… – простенала Рита, ну договорились…
– Что?! Таней? – в ужасе воскликнула мама, выпрямляясь и сразу перестав плакать. – Это… какой ещё Таней?! Вова?!
Боже, опять «Вовой» назвала меня… мама, тебе трудно произнести на один слог больше?!
– Вова, какая Таня?! это… что такое… это та… это… – мама начала хватать воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Не может быть…
– Владимир! Мы требуем, чтобы ты немедля взялся за ум, – продолжил отец. – Бросил всю эту… ерунду, хватит подростковых бунтов, тебе двадцать четвёртый год, скоро сам станешь отцом. Сегодня же пойдём вместе, устроишься на работу, и…
Я увидел на полу всё тот же брошенный комок Таниного белья, поднял и засунул снова в карман, но уже не задний, а передний, и сделал это с видимым удовольствием, так, будто ублажаю сам себя, отец осекся сразу же, поперхнувшись своими протокольными фразами.
– Так, Рита, собери мои вещи, я через пару часов заберу. Ответ на все ваши возгласы будет таков: ни музыку, ни Таню я не брошу. «Какая Таня?», мамочка, всё та же, я довольно постоянный человек… Всё на этом, мои дорогие.