Татьяна Иванько – В стране слепых я слишком зрячий, или Королевство кривых… Книга 1. Том 2 (страница 10)

– Нет… – прошептал я и ещё налил водки.

– Да да! – махнул Лётчик, и мы снова выпили. – Ты думал, как сестра, родившая в шестнадцать, будет выглядеть в твоей анкете. Мама писательница, журналистка, отец главный учёный-гуманитарий в городе, бабки-дедки герои войны и блокадники, сам ты, как с первомайского плаката, а тут такое… А только я секрет тебе открою, Платон Андреич, теперь времена сильно изменились, а ты, журналист, и не почуял. Теперь трудные подростки на волне событий, «перемен» орут, и главной силой перестройки становятся. Потому что даже номенклатурщики стали вести себя как такие вот подростки и хулиганы…

Он прав. Это удивительно, как он верно видит всё. Только он не видит всего до дна. Конечно, всё так, как он сказал, но это верхний слой морской воды, а в глубинах как были, так и есть старые свинцовые жопы и ничто их не сдвинет. Они как управляли, так и будут управлять, даже если этих самых горе-подростков в правительство посадят на потеху толпе, наслаждайтесь реформами и демократией. И пусть плебс пребывает в сладостной иллюзии перемен. Все перемены будут за его счёт, не за их…

Но насчёт модных тенденций относительно трудного подростка в виде родной сестры, Лётчик прав абсолютно, а я сплоховал, сразу это понял, теперь тем более…

– Спасибо тебе, Валер, что ты… спас Таню, – сказал я и снова налил водки.

– Да пошёл ты! – мы выпили снова.

– Нет, правда, мне жаль, что ты не влюблён в Таню, и что ты… в общем я был бы спокоен, если бы… ты был с ней.

– Пошёл ещё раз!

– Нет, правда. Не повезло Тане с братом и вообще с семьёй, но с тобой повезло.

– Господи… напился, дур-рак… – пробормотал Лётчик, ещё более пьяный, чем я.

Мы давно допили мою водку, что стояла в буфете в хрустальном штофе сто лет, и допивали уже Лётчиковскую бутылку. А потом прикончили и вторую, съели всё жаркое, которым Лётчика потом выворачивало в туалете, я слышал, но помочь был не в силах, валяясь, налитый хмелем, как свинцом. Но поздним утром я выполз, наконец, в непреодолимой жажде и желании отлить, и, просыпаясь по дороге в ванную, почувствовал запах кофе. У мамы всегда был запас кофе, она любила работать по ночам, когда все спят, присутствуют, но не мешают. Я вышел на кухню, там Лётчик гипнотизировал кофеварку. Поднял больные глаза на меня.

– Кофе у тебя украл, – хрипло сказал он. – Мы всю водку выпили вчера?

– А ты похмелиться хотел?

Лётчик позеленел, морщась:

– Ох, молчи… я думал, сдохну. Никогда ещё столько не пил… Даже курить не могу, выворачивает…

– Вот и хорошо, бросай, – прохрипел и я, чувствуя себя ещё пьяным.

– Ох… молчи, голова щас разорвётся…

Словом, в эту ночь и это утро мы очень сблизились с Лётчиком, как не были раньше, я всегда знал, что он парень отличный, и только сейчас понял, что настоящих близких друзей у меня нет, а вот в его лице, похоже, всё же появился.

Часть 5. Кошмар и солнце

Глава 1. Ад и его обитатели

Любой человек, который хоть раз в жизни был отравлен, представляет, каково это, приходить в себя. Когда вначале появляются запахи, за ними возвращаются звуки, потом начинаешь понимать, как и что с твоим телом, и самым последним приходит зрение. Когда я, наконец, открыла глаза и почти ничего не увидела, я снова их закрыла и стала думать, почему я чувствую не только странную муть в голове, такая была после наркоза в больнице, пересохшие губы, но и то, что мои руки и ноги… привязаны. А ещё, и это было страшнее всего и всего непонятнее, у меня было чёткое ощущение, что… со мной только что было то, что было с Маратом прошедшим летом, потому что между ног было больно и мокро. Что это значит?..

Я снова открыла глаза и теперь увидела, наконец, темноватое помещение, свет лился только от двери с окошком, там, в коридоре горел неярко. Я повертела головой и увидела светло-коричневые стены, окно без занавесей, но с частыми и двойными решётками, скудная больничная обстановка, я сама всё в той же рубашке, что я помнила, с зеленоватыми клетками, под тощим байковым одеялом, впрочем, тут было тепло, даже душно, воздух застоялый, даже затхлый, пахнущий телами и… нездоровьем. И нездоровьем непростым, не телесным, а каким-то иным… Но всё это было не главное, самое важное состояло в том, что я была привязана к кровати. Буквально. Настоящими ремнями захвачены запястья и лодыжки.

Почувствовав всё это, я пришла в такой ужас, настоящий животный ужас: меня держат в плену и… насилуют… и в этом самом ужасе, я собралась закричать, даже воздуха уже набрала в грудь, но к счастью вскрик вышел без звука, какой бывает, когда кричишь во сне. С колотящимся сердцем я замерла, поняв вдруг, что на мой крик придёт тот, кто только что… я не хотела произносить этого даже про себя…

«Подожди… подожди, Таня… подожди… Ш-ш-ш… дыши! Дыши ровно. Ровно, глубоко, вспомни, как в детстве учили в больнице, дышать ровно и глубоко, это успокаивает ход сердца… Дыши. Дыши… Вот так… тише… тише… Так кровь начинает правильно циркулировать и снабжать кислородом мозг. Ну вот… теперь думай. Надо понять, где ты и что происходит», – сказала я себе, заставляя дышать ровно, чтобы постепенно выровнялся и бег сердца.

Сначала, где я?

Это точно больница, хотя и похожа на тюрьму, но что мне делать в тюрьме? Хотя я уже ничему не удивляюсь… Но нет, больница, это и по вони ясно. Но не та, где я была до сих пор. Ничего похожего. И стены, и одеяла и кровать, и запах, там пахло карболкой, хлоркой тоже, а здесь совсем иное, так пахнет там, где люди и не проветривают, а моют без энтузиазма, никакого сходства с хирургией, гинекологией, даже с терапией… есть и запах больничной еды, подмешанный вот к этому. Но всё превозмогает он – тела плохо моющихся или особенно неприятно пахнущих людей… Странно.

«Что странного, Таня, мозг работает плохо, вот ты и не сообразишь никак. Посмотри на печати на этом постельном белье и всё станет ясно. Ищи печать», – сказал мне мой разум.

И я стала оглядывать себя и постель. Да, я привязана, но приподняться я могу. Вблизи вижу плохо… как испортилось зрение, вот чёрт. Но вдаль превосходно, только темно тут. Я наклонилась и подтянула зубами пододеяльник за угол… мне стоило применить всю гибкость, на которую я была способна, чтобы выгнутся, чтобы видеть печать так, чтобы прочесть. «Областная психиатрическая больница №1» стояло на подслеповатом штампе…

Мне казалось, я уже знаю, что такое ад… Вот сейчас ужас ещё больший пробрал меня и я снова чуть не закричала, но сдержалась, если бы я не чувствовала, что кто-то только что насиловал меня, я не боялась бы закричать, а я боялась, что он вернётся, поэтому только заплакала, стараясь не издавать звуков…

Со слезами пришла головная боль. Но я, наконец, успокоилась, и снова заставила себя соображать.

Почему я здесь? Вот это вопрос, который я сейчас не разрешу точно.

И как мне выбраться? Это тоже только утром можно понять. Наверное, какой-то врач со мной поговорит, и я пойму всё…

Я стала вспоминать, не могло ли произойти что-то, чего я не помню? Но из-за этого я оказалась здесь. Что я могла сделать настолько ненормального, чтобы меня вот так положили в дурдом? От этого слова я опять затрепыхалась, настолько мне становилось страшно. Мне стало казаться, что оттого, что я здесь, я стану сумасшедшей и меня продержат до конца жизни. Потому что из тюрьмы выпускают, когда кончается срок, а из психбольницы не выпускают никогда…

Утром, Таня, утром. До утра ты всё равно ничего не поймёшь. А теперь дыши ровно и думай… Успокойся! Успокойся, не вспоминай, что тебя насиловали тайно, и что это мог быть не один человек… Всё! Всё, дыши… ровнее. Глубже…

Я закрыла глаза, чтобы заставить себя дышать ровно, чтобы сердце не перескакивало через удары, не захлёбывалось. Я заставила остановиться слёзы и отвлечься от связывающих ремней. Никогда прежде я не была несвободна, никогда не могла подумать, что окажусь в таком месте. Почему? Что я могла сделать и не помнить. А ведь я не помню… ничего не помню после того, как ушли Кира и Володя. Володя… милый, золотистый, радостная улыбка всё время выскакивала ему в глаза искрами, он был так рад нашей встрече. И я была рада. Очень. Не было и речи, чтобы возобновить наши отношения, я, такая как теперь после всего, что было с Маратом, не могу снова быть девушкой Володи, они чистый, как первый снег, а на мне повалялся весёлый мохнатый пёс… Нет, теперь мы не можем быть парой, я всегда буду стыдиться себя, того, что так поступила с Володей, что изменила ему. Но мы можем снова дружить, теперь мне хотя бы не надо выходить замуж… Прости меня, мой бедный, несчастный нерождённый сыночек, так многим ты мешал в мире, что Бог и не позволил тебе родиться. Мой сыночек…

Я заплакала, снова заплакала, как заплакала в больнице, когда пришла в себя от наркоза и мне сказали, что ребёнка не будет. Во мне была лёгкость и пустота, звенящая, гулкая пустота, там, где уже поселилась ещё маленькая, но тёплая и осязаемая моим сердцем и моим телом жизнь. Я уже любила его, моего малыша, у него уже было место в моей душе и оно росло с каждым днём, когда я, замирая от неведомого раньше счастья, ощущала его движения и толчки внутри себя, а они становились всё отчётливее и привычнее. Я планировала, как мы будем жить, как мне всё устроить, понятно, что представляла с трудом, потому что вообще плохо представляла, что такое дети, я только хорошо помнила себя маленьким ребёнком, и мне казалось, что я пойму, что надо делать и как. Ведь все справляются. И мама подскажет, так что я почти не волновалась уже об этом. Меня волновала только учёба и то, как мне совместить её и малыша, как сделать так, чтобы не расставаться с ним, вот это я пока вообразить не могла со всей отчётливостью. Но, думаю, и это решилось бы как-то. О мужчинах я не думала вовсе, ни о Володе, ни тем более о Марате, я только не хотела, чтобы с ним была беда и несправедливость. Мама его меня пугала своим напором, я понимала её умом, но я не была готова к тому, что моя жизнь так сильно обогатится новыми людьми. Однако, с появлением малыша, я уверена, и я сама изменилась бы.