Татьяна Грац – Я тебя чувствую (страница 4)

– Зачем? Ты и так знаешь слова! Что мы здесь делаем? Вер, ты помнишь, как мы сюда попали? – начала нервничать я.

– Мы в больнице, ждем моего папу.

– Твоего папу? А зачем мы его ждем?

– Ему надо поправиться, – пожала плечами Вера. – Ему же делают операцию, надо дождаться, что все пройдет хорошо. Надо только подождать. Чуть-чуть. Всего несколько часов. Надо…

– Ясно, – пришлось остановить ее, иначе бы Вера захлебнулась слезами в своем «надо».

Ее всхлипы и слезы хлынули наружу. Они оглушили меня, обратили в бездействие. Я сидела на корточках перед Верой и не понимала, как это случилось. Тот разлом в памяти между уроком литературы и этим местом.

«Как. Мы. Сюда. Попали?!» – этот вопрос не умещался в моей голове. Он терзал меня даже больше, чем слезы Веры. Хотя рыдала она довольно громко, иногда переходя на визг или подхватывая низкие ноты. Я еле сдержалась, чтобы не отпрянуть от нее. Мое сердце сжалось. Сначала от негодования, потом от страха, под конец я совсем растерялась. С одной стороны, я понимала, что должна успокоить ревущую одноклассницу; а с другой, хотела выбраться из этого дикого и по-настоящему пугающего места.

– Хочешь музыку послушать? – внезапно спросила я.

Странное предложение, но почему-то оно показалось мне правильным. Я поднялась с колен и запихала руки в большой карман серой толстовки. На мою удачу, наушники и плеер перенеслись сюда вместе со мной. Хотя, конечно, лучше бы это был телефон. Если мы с Верой и правда очутились в престранном месте навсегда, неплохо было бы предупредить об этом родителей… Стоп, ну об этом я совсем не хотела думать. Лишь от одного слова на букву «Р» я вздрагивала, потому что любила их слишком сильно, моих «Р».

Вера тупо уставилась на черную коробочку в моих руках. Больше ее разрешение мне не требовалось: то, что она перестала плакать – уже считалось небольшой победой. Кроме того, я бессовестно взгромоздилось рядом с Верой на стул, слегка подвинув ее. Она чуть не слетела на кафель, обиженная и оскорбленная моей невежественной натурой.

– Да ладно тебе, музыка успокаивает! Посидим, послушаем, может, вернемся в класс, – с этими словами я запихала наушник в ее левое ухо и включила песню.

Запела Нюша. Пока играла эта песня, я искала другую, выбирая взглядом ту, что попроще. Вряд ли бы Вера оказалась в восторге от Эминема, которого я слушала круглые сутки. Мы с Арсом слушали. Только он слушал потому, что все пацаны его слушали, а для меня Маршалл был кем-то вроде кумира. Белобрысый рэпер занимал, пожалуй, одну треть стен в моей комнате. Ради него я скупала всевозможные журналы и, не жалея других страниц, вырывала с корнем плакаты с его прекрасным изображением. Мама кривилась каждый раз, когда заходила ко мне в комнату. Папа не понимал моего увлечения взрослым мужчиной, который начитывает текст в микрофон «со скоростью света», однако пожимал плечами и уходил к себе. Зато Арс знатно крутился на спине под его речитатив, ловко пританцовывал, кайфуя от быстрого темпа и скорой смены ритма.

После Нюши, Ёлки и Димы Билана я растерялась. В какой-то момент плеер перекочевал в руки Веры, и она с интересом стала рассматривать мой список песен. Одноклассница тыкала то на одну композицию, то на другую. В ушах пели и затухали голоса, я растягивалась в сдержанной улыбке, но не мешала Вере мучить плеер. Ее это успокаивало, мне – практически не мешало. Я как будто бы наблюдала со стороны. Сидя на одном стуле с одноклассницей, я точно знакомилась с ней заново. Вот она, эта Вера, – зубрилка, отличница, у которой все хорошо. Но хорошо ли? Почему-то мы не попали после урока в ее роскошный двухэтажный дом, не расположились в уютной кафешке за круглыми столиками, не угодили в парк культуры на аттракционы. Нет. Мы прибыли в больничный коридор ожидания. Потому что за шестнадцатилетней зубрилкой с зелеными глазами скрывалась маленькая девочка, переживавшая за своего отца. Я впервые видела Веру отвлеченной от уроков, слушавшей попсовую музыку в моих старых наушниках. И в чем-то Вера выглядела даже счастливее, чем обычно.

А что, если она всегда зубрила для отвлечения? Меня подмывало спросить об этом, но я боялась, что в ответ получу только новую порцию слез. Вера мелодично покачивалась под музыку, прикрыв глаза и тихонько подпевая голосу из наушника.

– Не думала, что ты такая, – громковато произнесла Вера, не отвлекаясь от песни.

– Какая?

– Понимающая, – ответила она и даже улыбнулась мне. – Все время сидишь и молчишь в школе. Строишь из себя не пойми кого.

Я хмыкнула, не зная, что сказать. Вроде бы я никого и не строила из себя, но со стороны, наверное, было виднее.

– Ты тоже ничего. Я-то думала, ты только зубрить умеешь.

– Я и хочу, чтобы все так думали. Мой папа сильно болеет, пережил уже не одну операцию. Мама постоянно с ним в больнице, а я… должна учиться. Не могу себе позволить быть слабой. Я должна показать маме, что выстою, справлюсь. Что на меня можно рассчитывать, – призналась Вера.

Да что это за место такое? Вера не только слушала мою музыку в наушнике, но еще и разговаривала на откровенные темы. Меня будоражило от происходящего. Я путалась в словах, натыкаясь на огромную пропасть между нами. В моей семье самым слабым человеком и частым гостем больниц была только я. Но я не переживала о своих здоровье и судьбе, относилась к этому повседневно. Ну есть оно – и есть. А когда болеешь не ты, а кто-то из твоих родных… Каково это? Я задумалась.

Внезапно в коридоре появился яркий свет. Тот самый, будто в конце тоннеля. И он с немалой скоростью поглощал собой темноту. Я истерично стала расталкивать Веру, чтобы она тоже взглянула на это устрашающее действо. Но одноклассница продолжала сидеть с прикрытыми глазами и покачиваться под «Самба белого мотылька». У меня дрожали руки. Спокойствие Веры удивляло.

– Нужно бежать! – говорила я.

– Спасибо, что побыла со мной. Приходи иногда, здесь бывает очень одиноко. А так хотя бы музыку вместе послушаем… – эхом пронеслось в моей голове. И свет поглотил коридор, полностью заполнив собой все пространство.

Я вернулась в класс. Стояла у доски, когда Вера все же сумела выпутать свою руку из моей юбки. Мимолетный взгляд, и больше ничего. В то время как у меня разыгралась целая истерика. На глаза навернулись крупные слезы, губы задрожали в изумлении. Вера спокойно прошла до своей парты и уселась на стул. Я не посмела проследовать за ней, и раскрыть рот у меня не получилось. Только пялилась на нее и прокручивала в голове немые вопросы.

– Василёк! – попыталась вывести меня из ступора учительница. – Будем отвечать или нет?!

– Или нет, – захихикал весь класс. Почти весь. Кроме Арса и Веры.

Арс понятно почему не заржал. А вот Вера… Намного позже пришло осознание, что мое погружение все же накладывает невидимый отпечаток. Человек не помнит, что происходило там, но начинает испытывать ко мне теплые чувства. Доверие. Я вызвала у Веры доверие в тот день. И когда после уроков спросила, как чувствует себя ее отец, – она ответила, что хорошо. Операция прошла успешно.

Глава 3. Про ту самую большую силу, с которой приходит большая ответственность

Знаете, в чем разница между реальностью и фильмами? В фильмах главный герой почти сразу превозмогает себя, жертвует собой ради благополучия других, кайфует от сложившейся ситуации. Бывает, конечно, что режиссеры дают «сверхлюдям» немного помучиться в неопределенности – чтобы ты съел как можно больше попкорна, сочувствуя бедолаге, и пошел за добавкой, – но это все равно не дотягивает до реальности.

В реальности я растерялась. Испугалась. Убежала как последняя трусиха! До меня молниеносно дошло, что не следует распускать руки и трогать ими людей. Первые месяцы это всегда заканчивалось одинаково: я погружалась в другой мир.

Телепат? Чтец мыслей? Экстрасенс? Кем я была? От ужаса у меня тряслись коленки. Помню, как вбежала в свою комнату и спряталась за кровать. Сидела там и рыдала. Мне совсем не хотелось знать про болезнь отца Веры; уж тем более я не была в восторге оттого, что у нашей классной имелся любовник, из-за которого она всегда так нервно озиралась по сторонам. И про соседку тетю Надю я тоже никоим образом не желала узнать побольше. Однако она сама протянула мне злосчастный пакетик с вафлями и печеньем со словами: «Помяни мою матушку». Следующие полчаса или час мы провели в старческой квартирке, где нестерпимо пахло «Корвалолом» и нескончаемым потоком лился водопад слез из глаз тетушки Нади.

Когда я просила у всевышнего подарить мне дополнительные часы в сутках, я совсем не то имела в виду. «Сеанс» мог продолжаться достаточно долгое время. Пока человек, в сознании которого я пребывала, вдоволь не наплачется, не наговорится о наболевшем – у меня не было возможности улизнуть. Но благо что это никак не влияло на реальное время. Мы не застывали в момент погружения, иначе бы окружающие это заметили, и у них появились бы вопросы. Ничего такого. Либо другие люди оставались настолько равнодушны друг к другу, либо все же мой телепорт в сознание работал со знанием дела.

Разумеется, первым и единственным об этом узнал Арсений. Далеко не сразу. Я долго просидела за своей кроватью, обнимая коленки, надеясь таким образом избежать последующих погружений. Но мне нужно было ходить в школу. И я ходила. Только представьте девочку, без того дико странную, которая шарахается от каждого прохожего. Моя новая фобия не позволяла приближаться к людям ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Успеть к доске я больше не стремилась. Дожидалась, когда одноклассник пройдет по ряду и сядет на место, только потом выдвигалась в сторону учителя. Новые обстоятельства никак не могли укрыться от внимательного взгляда Арса. Он просто поймал меня после уроков и нагло стащил рюкзак со спины. Под мои дикие вопли он догнал меня и схватил за предплечье.