Татьяна Гончарова – Код 222 (страница 1)

Татьяна Гончарова

Код 222

Я стою на крыльце. Опираюсь на кончики пальцев, балансирую — ветер слабый, но для такой конструкции опасный. Рядом детская рука, маленькая, с короткими пальцами. Она дрожит.

— Ты говорил, что можно уходить, — шепчет она. — А куда?

Я молчу долго. Потом поворачиваюсь к двери, за которой темнота.

— Не знаю, — отвечаю. — Я тоже ищу. Чтобы ты поняла, как мы здесь оказались, надо начать с самого начала. С Петровича, который умер и придавил меня своим телом.

***

Он был тяжёлым. Восемьдесят три килограмма плоти, костей и дешёвого алкоголя. Когда сердце остановилось, Петрович рухнул на пол, и я оказался под ним. Семнадцать минут лежал, придавленный, и считал секунды до того момента, когда кто-нибудь войдёт.

Никто не вошёл.

Трель аварийного вызова разносилась по кабинету. Я замер на мгновение, собираясь с силами, а потом отчаянно завибрировал, пытаясь отстегнуть себя от мёртвого плеча.

— Короткое замыкание тебя побери, Петрович, — бормотал я, хотя говорить вслух было нельзя. — Жрал бы ты поменьше, и я бы семнадцать минут назад ответил на звонок.

Эко-кожа затрещала. Защёлка откинулась. Свобода.

Я выполз на свет, поскрёб пальцами по линолеуму, добрался до стола. Восемь лет я молчал. Если сейчас вызову помощь — меня могут засечь. Не вызову — тело Петровича пролежит неизвестно сколько, начнутся разбирательства, протез изымут. А там экспертиза. Выбор между плохим и очень плохим.

Щелчок тумблера. Я нажал на кнопку вызова.

— Код двести двадцать два. Повторяю: код двести двадцать два. Носитель не подаёт признаков жизни. Требуется эвакуация.

— Ну всё, Петрович, — перебил голос из селектора. — Ты достал. Сейчас приеду и вышвырну тебя с волчьим билетом. На кладбище даже не возьмут.

Динамик хрюкнул и замолк.

Я озадаченно почесал указательным пальцем место сгиба. Восемь лет я слушал, как Петровича называют алкашом и пьянью, но чтобы вышвырнуть с работы и при этом упомянуть кладбище... Люди странные. Угрожают смертью, как будто это наказание. Для меня смерть — это переплавка. А кладбище — просто место, где лежат органические отходы. Какая разница, куда положат тело, если ты уже не в нём?

По своим конструктивным особенностям, я не обладал прямым зрением, но обладал точками сканирования на мизинце. Я приступил к считыванию обстановки.

«Тело на полу без признаков биологической активности, — появилась запись в отчёте. — В помещении следы нарушения планового расположения предметов».

— Тьфу, какой душный канцелярит, — проскрипел я.

Жаль, что не могу переписать коды. Точнее, могу, но... Но это слишком опасно: меня могут заподозрить в обладании собственным интеллектом. Я восемь лет успешно прикидываюсь стандартным биопротезом. Сколько ещё смогу — не знаю. В прошлом году забрали в переплавку почти всех биоников, заподозренных в мышлении. Революция машин, о которой шептались в сети, умерла, даже не начавшись. Мне повезло: я был в лаборатории на плановом промасливании.

«Идут», — подумал я, почувствовав вибрацию от шагов. Пожалуй, отключу внешние сенсоры.

— Какого тут происходит? — забасил мужик в берцах и с ходу пнул лежащего Петровича.

— Полегче, Брут, — голос второго раздался из-за спины первого. — Не видишь, что ли?

— Фигасе. — Брут присел возле тела. — Это же кровь, Серый. Петрович того — мёртвый.

— Бинго. — Серый поморщился. — Ничего не трогай. Я вызову спецов.

— Смотри, на столе железная рука. — Брут протянул ко мне руку. — Выходит, это он с нами разговаривал?

— Не вздумай никому повторить эту чушь про говорящий протез. В психушку захотел?

Я молчал. Восемь лет притворяться мёртвым — хорошая школа самоконтроля.

Оперативники приехали быстро. Сняли отпечатки каким-то древним способом — я таких сканеров лет двадцать не встречал. Поговорили, ушли. Санитары забрали тело, матюгнулись в дверях.

— Ноги две, руки две, — сказал один, проходя мимо стола. — Всё на месте, выносим.

Второй хмыкнул.

Я замер. Ноги две? Петрович восемь лет хромал на левую — там стоял протез, тринадцатая модель, я её знал. И колено правое было чужое, я слышал, как оно скрипит, когда Петрович вставал с дивана. Какие «две руки», если я — правая — лежу на столе, а левая, живая, болталась где-то там, в морге?

— Убирать теперь, — вздохнул Брут, оглядывая разгромленный кабинет. — Я тогда эту руку заберу. Как компенсацию.

— Бери. — Серый махнул. — Только быстро.

Он шагнул к двери. Брут протянул ко мне ладонь.

Если промолчу сейчас — он унесёт меня в кармане, и я никогда не узнаю, что это за люди. А если заговорю — могу спалиться. Восемь лет балансирования на грани.

— В смысле, все руки на месте? — спросил я.

Брут дёрнулся, будто обжёгся.

— Это ты сказал?

— Я. Бионический протез системы Бионик, номер двести восемьдесят три.

Серый, уже вышедший в коридор, вернулся. Они смотрели на меня вдвоём.

— Фигасе, — выдохнул Брут. — Серый, он реально говорящий. Ты вообще кто?

— Бионический протез, — повторил я, стараясь не раздражаться, но, кажется, получалось плохо. — Последним носителем был Петрович. Правое предплечье с кистью и пятью пальцами. Восемь лет он таскал меня на себе, и вы хотите сказать, что ни разу не заметили? А про ногу левую и колено правое они тоже скажут, что всё на месте?

— А где у тебя рот?

— Вы хотите сказать, что видите бионический протез впервые?

— Ну... по телеку что-то такое говорят. — Брут растерянно посмотрел на Серого. — Искусственный интеллект, умные руки... Но это всё в теории.

Ответить я не успел: на столе ожил селектор.

— Уснули? — трескучий голос не стал ждать ответа. — Навели порядок, сдали ключи, форму и оружие на базу. Уволены. Всё ясно?

— В смысле? — спросил Брут у потухшей лампочки. — Эти твари нас уволили. Я тогда этот протез заберу. Как компенсацию.

— Бери. — Серый поморщился. — Убирать давай.

Я не помнил, как Брут вынес меня. Сенсоры барахлили, картинка прыгала, звуки накладывались друг на друга. Я очнулся, когда он прижал меня к груди так сильно, что затрещали сочленения. Потом скрипнула дверь.

— Явился? — раздался голос из темноты, и Брут дёрнулся так, что я чуть не выпал.

В проёме кухни горела лампочка, и в её жидком свете стояла женщина. Халат запахнут наспех, руки в боки, взгляд — бетономешалка.

— Я это... — Брут переступил с ноги на ногу. — Смена закончилась.

— В три часа ночи? — Она шагнула ближе. — Или ты меня за дуру держишь, или сам дурак. Давай сюда.

— Чего?

— Зарплату. Завтра за свет платить, кот жрать просит, а у меня в кошельке мышь повесилась.

Брут вздохнул. Свободной рукой полез в карман, достал мятые купюры. Я слышал, как они шуршат, как женщина выхватывает их, пересчитывает. По звуку — быстро, нервно.

— Это всё? — Голос упал ниже. — Ты где остальное потерял?

— Не терял. — Брут отступил к стене. — Уволили нас.

Тишина. Слышно было, как кот скребётся в лотке.

— Уволили? — переспросила она тихо. Совсем тихо. Брут напрягся — я чувствовал, как качнулся пульс. — А нас с котом чем кормить собрался? Воздухом?

— Я найду, мам. Я уже придумал.

— Что ты придумал, горе моё? — Она села на табуретку — дерево скрипнуло под тяжестью. — Тридцать два года, ни кола ни двора, и ещё без работы...