Татьяна Гончарова – Дневник длиною в жизнь. История одной судьбы, в которой две войны и много мира. 1916–1991 (страница 2)

Весной, во время разлива воды, Ока выходила из своих берегов, затопляла низменные луга и подступала к самому селу. Мутно-серые волны плескались по стенам крайних домов, и нередки бывали случаи, когда легкие хозяйственные постройки уносились со дворов мутным потоком. В подполах изб стояла вода. Речка Гусь тоже выходила из берегов, поднималась вверх по обрыву, подбиралась к садам, омывала могильные плиты небольшого кладбища около церкви. Маленькая речушка превращалась в солидную реку, в которую в дни разлива заходили большие окские пароходы, спасаясь от быстро бегущих волн разгулявшейся Оки. Овраг по другую сторону села тоже наполнялся водой, вода выходила из оврага, мутная, глинистая, подбиралась к огородам, заползала в хлева. Село оказывалось с трех сторон окруженным водой. Жители, отрезанные от внешнего мира, сидели по избам, не надеясь особенно на прочность того сухого куска земли, где они притаились.

Большой пятистенный дом. Четыре окна на улицу, два окна в проулок. Двор, огороженный тесовым забором, крыша дома тесовая, во дворе небольшой хлев, в котором никогда не водилась корова.

Внутри дом разделен на две половины – кухня и горница.

В горнице неуютно и пусто. Стол и несколько стульев, в углу сундук, покрытый дерюгой. Зато в кухне кипит жизнь. Один угол занят большой русской печью. В другом углу стол и скамьи по стенам, под потолком иконы. Половину избы занимают полати. На полатях овчинные полушубки, соломенные перины, тряпье. На печке, свесив вниз головы, лежат два мальчика. Один, с бледным худым личиком, не отрываясь сосет глиняный край печки. Другой, скосив глаза в сторону, следит за матерью.

Мать готовит еду. Среднего роста женщина в темном платье, в темном платке, монашески повязанном на голове, сухое спокойное лицо, тонкие поджатые губы. Никогда нельзя было угадать, что думает, что чувствует эта женщина, всегда спокойная и молчаливая. Соседки не любили Авдотью Горшкову, уж слишком она была похожа на монашку. Не по нутру была веселым озорным бабам строгая поповская дочка. Авдотья взята была из другого села, из поповской семьи.

Летний день. Яркий. Солнечный. Знойный. Воздух дрожит, и в глазах ребят тоненькие блестящие прозрачные струйки. В тени громадного вяза прохладно, и так приятно лежать не двигаясь. Тоненькая девушка с золотыми кудрями на голове и веснушками на лице лежит в траве. Не хочется двигаться. Лень сковала все тело. Но глаза внимательно смотрят вокруг, широко раскрываются, как бы хотят вобрать в себя все окружающее и запечатлеть в себе на всю жизнь этот яркий летний день. Ведь так редко приходится бывать в деревне… Только раз в год, летом. А может быть, в другое лето не придется уже сюда приехать… А здесь так прекрасно, так все мило юному сердцу. Здесь прошла часть детства. Здесь впервые глаза девочки увидели то, чего никогда не видели в городе, – природу. Глаза раскрываются все шире. По временам девушка закрывает глаза и представляет себе окружающую картину. Потом снова раскрывает и снова смотрит. Вяз стоит посреди огорода, засаженного картофелем. Картофель цветет. Тонкие, белые, с лиловатым оттенком цветы на темной зелени ботвы. Потом за картофелем идет мята. В траве алеет мелкая полевая гвоздика. За мятой пустой огород. Он зарос полынью, чернобыльником, колючим чертополохом, белой ромашкой. Дальше снова мята, потом снова огород с картофелем, и так без конца, пока может видеть глаз. Потом все это сливается в одно зеленое поле и тянется до самой реки Оки. Ока кажется неподвижной. Кажется, что лежит среди зеленого поля голубая широкая лента… По ту сторону Оки желтый песчаный берег, и на нем темно-зеленые кустарники. И все. Дальше ничего не видно. Дальше земля упирается в небесный свод, голубой и сверкающий. Глаза скользят налево. Там в гуще зелени крыши домов. Там деревня. Направо, совсем близко, село. Ближе всех старый полусгнивший дом. Разгороженный наполовину двор. Хлева без крыш. И все это в зарослях крапивы и полыни. Этот дом родной для девушки. Она смотрит на него не отрываясь. Запомнить, сохранить навсегда в памяти каждый кусочек этого старого жилого дома…

У девушки в жизни правило: на все смотреть и все запоминать. Она откладывает в своей памяти бесчисленные картины, как жадный хозяин складывает у себя в кладовой всякие вещи – и нужные, и ненужные. У девушки мечта. Тайная, глубокая, никому не известная. Когда-нибудь она вытащит из своей памяти все картины, разложит их в порядке и… тогда о них узнает весь мир! Она будет писать книги. Она мечтает об этом с самого детства. Откуда у нее взялась эта мечта? Она не знает. Но она мечтает об этом упорно, она верит, что так будет! В шестнадцать лет так легко и радостно мечтать. В шестнадцать лет мир кажется прекрасным и все кажется доступным. В шестнадцать лет жизнь еще только начата. Вспоминать еще нечего, значит, надо только думать о будущем, мечтать. Златокудрая девушка радостно улыбается. Жить так хорошо! Весь мир принадлежит ей. Разве нет?

В уме начинают нанизываться строчки стихов. Девушка мечтает писать книги. А пока она пишет маленькие лирические стихи. Но ведь это только пока… А потом мир, восхищенный и покоренный, ляжет у ее ног. Разве нет? Что может помешать этому? В шестнадцать лет мечты возносятся высоко и кажется, что ничто не может помешать им воплотиться в действительность…

История семьи Гончаровых до 1921 года

Моему отцу (вернее, нашему – у меня три сестры и брат) в этом году, в мае, исполнилось бы сто лет. А умер он в 1947 году, 19 марта, не дожив двух месяцев до шестидесяти трех лет.

Иван Алексеевич Гончаров-Юртов, так звали нашего отца. Фамилия прямо графская, но произошла она от прадеда, по профессии гончара. Видимо, гончарное дело давало приличные доходы, так как отец мой родился не в обычной деревенской избе, которая имеет три окна по фасаду (два в горнице, одно в крохотной кухоньке), а в большом пятистенном доме, построенном из толстых бревен, с тяжелой матицей, разделяющей горницу и большую кухню. Матица была дубовая, темная, отшлифованная. Двери в горницу не было, там, видимо, вешались занавески. В кухне была русская печь, два окна напротив печи. По двум стенам были сделаны широкие дубовые скамьи, на которых днем сидели, а ночью спали. Между скамьями стоял стол. Двери из кухни вели в большие сени, в которых по обе стороны были два больших чулана. В одном чулане была устроена кровать, где летом спали, в другом была лестница на чердак и всякая хозяйственная утварь. Из сеней дверь вела во двор. Крыльца почему-то не было. И ступенек не было, хотя дверь была высоко от земли. Просто был скат на землю.

Во дворе были хозяйственные постройки, хлев для коровы, для поросят, курятник. И росла во дворе полынь, густая, высокая, пахучая. Запах этой полыни запомнила на всю жизнь. Часто его вспоминаю и очень люблю.

Дом наш стоял на самой главной и большой улице села, в том конце, который выходил к Оке. В конце улицы был спуск к роднику, в котором была вкусная, чистая, холодная вода. А дальше к берегу Оки шли заливные луга. Слева, вдоль села протекала речка Гусь, приток Оки. По другую сторону речки был лес, в дни моего детства полный ягод – земляники, черники, малины и грибов. А в конце лета – орехов, брусники. Лес был справа, а левее через речку была другая губерния, Владимирская. Наше село Погост было в Рязанской губернии, Касимовском уезде. Сзади нашего дома, примерно в полукилометре, был овраг, а за оврагом деревня Забелино. В нашем селе было 400 дворов (так говорил отец), три церковных прихода и, соответственно, три попа: отец Владимир, отец Ион и отец Михаил. У каждого из них свой приход. Церквей было две, одна зимняя, другая летняя. Школа одна, находилась в центре села, большая, каждый класс имел свою комнату, и был зал, где устраивались ученические праздники и иногда устраивались вечера для взрослых. В селе была базарная площадь, там стояли лавки, в начале двадцатых годов еще частные. Торговали всем: и конфетами, и бакалеей, и керосином. Правда, 19181920 годах конфет и сахара не было, круп тоже никаких и соли не было. Но были бочки с патокой, черной, густой и сладкой. Оладьи из картошки с патокой были вполне съедобны. Была еще в селе токарная фабрика. Там вытачивали на ножных станках банкаброши для прядильных или текстильных фабрик (не знаю точно).

Отец окончил четырехклассную школу в селе первым учеником и по правилам того времени имел право поступить в классическую гимназию. Обычно деревенских туда не принимали, но для отличников делали исключение. Надо было пройти школьную комиссию, в которой обязательно присутствовал священник. И вот, после того как обсудили кандидатуру отца и почти уже утвердили, один из попов сказал, что лик у отца очень суровый (отец был некрасив) и для гимназии не подойдет. Это замечание было принято, и отцу отказали в гимназии. Ему тогда было 12 лет. Жили они в это время вдвоем с матерью. Жили голодно. У них не было ни лошади, ни коровы, а это для деревни означало нищенское существование. Отец его, Алексей Семенович, был по профессии пильщиком, но не простым, а продольным, и очень этим гордился. Обычно он на всю зиму уезжал в Москву, где и работал до весны, а весной возвращался в село, надо было засеять огород. Старшего брата отца, Митрофана, он брал с собой в Москву помощником. Дома оставались жена Евдокия Ивановна и младший сын Иван, наш отец. Между Митрофаном и Иваном были еще дети, но они все умирали в младенческом возрасте. Митрофан был старше отца на десять лет. Когда отец окончил школу, Митрофан уже прочно осел в Москве. Он женился на односельчанке Екатерине Савиновой. Поселился около Виндавского (Рижского) вокзала в подвале двухэтажного дома. Пока был жив Алексей Семенович, он ходил в помощниках продольного пильщика. А после смерти отца не знаю, кем был. После революции он был домоуправом в доме, где жил. У него было трое детей – Петр, Александр и Анна. Жена Катя умерла, когда Нюша еще была маленькой, мать она не помнила. Старший сын Петр был здоровый парень. Я смутно помню его. Мне он казался очень высоким. Иногда он брал меня гулять, но за руку не водил, а велел держаться за его сапог. Когда ему было лет 16 или немного больше, не помню, он украл у отца деньги. Отец выгнал его из дома, и с тех пор мы его больше не видели.