Татьяна Гончарова – Дневник длиною в жизнь. История одной судьбы, в которой две войны и много мира. 1916–1991 (страница 18)

Вчера была на катке. Были Маруся, Фарида и Савинова. Савинова кататься не умеет, и нам пришлось ее учить этому искусству. На катке мы катались недолго, так как Фарида спешила в кино, а мы тоже сочли благоразумным пойти домой. Как все-таки изменились девчата, Маруся и Фарида. Как много в них стало такого, что мне совершенно не нравится. Уж слишком много они думают о себе, о своих особах. А уж как они рассуждают о мальчишках! Этот хорошенький, тот симпатичный, тот урод, тот в меня влюблен, тот в тебя – только и вертится у них на языке. Обе пудрятся и не прочь, кажется, губы красить. Противно; такие девчонки, которым нет еще и по шестнадцати лет, а уж что о себе мнят, играют в любовь. И я знаю, что на меня они смотрят не как на старшую, а как на младшую подругу, которая еще не доросла до их понятий. Да, если меня сравнить с ними, то я гораздо моложе их по тому опыту, который имеют они в любовных делах. Хоть мне и 17 лет, но я до сих пор еще не имела с мальчишками других отношений, кроме товарищеских, и никогда ни с одним мальчишкой я не имела более или менее близких отношений. Если сказать об этом девчатам, то они просто будут смеяться надо мной, и поэтому, когда заходит на эту тему разговор, я только молчу, чем вызываю какое-то снисходительное отношение подруг. Но мне это совершенно все равно. Если бы только они знали, как я их презираю, как я втайне смеюсь и над кокетливой Марусей, и над самонадеянной Фаридой, и над Нюркой с пудреным носом – я смеюсь над ними, но от этого смеха мне бывает только горько, так как я убеждаюсь, что почти все таковы и не сыщешь такого человека, который был бы тебе по душе. А как бы я хотела найти такого человека, с которым можно было бы делиться мыслями, которому можно было бы поверять свои маленькие тайны. У меня никогда не было задушевных подруг и друзей, а почему, не знаю. Или я сама слишком недоверчива и холодна, или же никто не находит во мне ничего интересного. Как бы то ни было, но друзей у меня нет. И я не могу себе представить, как это можно иметь такую подругу или такого товарища, которых можно было бы любить и которым можно было бы доверяться.

Вследствие этого у меня сейчас большое желание кого-нибудь полюбить и чтобы меня кто-нибудь полюбил. Желание вполне естественное и, казалось бы, не трудное, но между тем это не всем возможно… Ну, однако я пустилась в философию, это нужно уже предоставить Чижевскому, а мне ложиться спать, а то уж гудки где-то начали гудеть, да и трамваи скоро перестанут ходить. Ужасно не люблю, когда гудят гудки. Они зарождают во мне какие-то страшные мысли, какую-то тоску, и мне в это время вспоминаются какие-то, иногда невидимые, темные городские трущобы, грязные и гадкие, где гибнут человеческие души… Опять философия. Иван Демьяныч сказал нам сегодня на уроке, что теперь философов нет, что теперь нет такого человека, который мог бы охватить все науки, мог бы свободно делать суждения по всем наукам. Иван Демьяныч говорит, что быть философом теперь невозможно. А почему? Разве нельзя изучить все науки, существующие теперь? По-моему, можно. В моей горячей голове уже созревает фантазия о том, как я буду единым в мире философом. Но гудки, гудки, они меня раздражают, лучше я лягу спать и пожелаю себе спокойной ночи!

Наступил уже февраль. Как быстро прошел январь! Скоро уж и весна! Быстро летит время, так быстро, что не заметишь, как и состаришься. Старость… страшное слово. Я бы не хотела быть старой, а хотела бы умереть еще до нее. Не люблю думать о далеком будущем, а тем более про старость.

Сегодня я ходила заниматься с отстающими учениками из I ступени. Занималась я с мальчиком и девочкой. Хорошего, конечно, ничего не вышло. Я прямо-таки не знала, что делать с ними. Читают они плохо, а как их выучить хорошо читать – не знаю. Заставляла их читать и составлять план. План они составлять тоже не умеют, но объяснить им это я не успела, потому что начались наши занятия. Плохо то, что заниматься приходится только каких-нибудь 40 минут, и конечно, за это время такая неопытная преподавательница, как я, ничего не может успеть сделать. Но я думаю, что привыкну. Следующее занятие в пятницу, и нужно к нему подготовиться, чтобы знать, что делать с учениками. В общем, мне это нравится, и тем более времени это занимает не много. Только вот каковы будут результаты этих занятий, вероятно, самые плохие.

Вчера у меня ужасно болело горло, и я уж думала, что совсем заболею. Но ничего, сегодня, кажется, совсем проходит. Завтра, по случаю какой-то учительской конференции, мы не учимся, и поэтому завтра я собираюсь на каток. Кроме того, завтра надо будет поработать по V теме по географии. Мне хочется написать эту тему очень хорошо, хотя я заранее знаю, что буду писать в последний вечер, и как напишу, неизвестно, но во всяком случае не на очень хорошо. Почему это всегда хочется получать самые хорошие отметки? Вот как, например, за сочинение по русскому я получила самую лучшую отметку в классе (и поэтому читала свое сочинение классу) и была очень довольна ею, и хотелось бы получать по каждому предмету такие отметки. А ведь, в сущности, эти громкие отметки радуют только их получающего, класс к ним равнодушен, или, вернее, класс нисколько не радуется за хорошего ученика. Об этом я сужу по себе. Когда кто-нибудь из девчат получает какую-нибудь отличную громкую отметку, то я совершенно не обращаю на это внимания, мне это безразлично. Все это я веду к тому, чтобы сказать, что мало получить хорошую отметку от преподавателя, нужно еще получить должную оценку со стороны товарищей и их уважение за хорошую работу. Но у нас этого нет, так как каждый считает, что он может сделать тоже не хуже, да только он не желает. Но, несмотря на это, приятно получать громкие отметки, хотя бы для собственного удовлетворения.

В настоящее время я читаю Тургенева, роман «Новь». Читаю я этот роман второй раз, но не без интереса. В романе этом мне попалось одно место, где Паклин говорит Нежданову про Соломина следующие слова: «Как это он славно улыбается! – Я заметил, так улыбаются только такие люди, которые выше других – а сами этого не знают».

Когда я прочитала это место, то мне вспомнился Демидов. Он тоже улыбался такой улыбкой, которая никогда не могла никого оскорбить и делала его еще более прекрасным. Как бесцельно я провожу время, как много часов я провожу за глупым чтением романов и не делаю ничего хорошего. Ведь это ужасно. Я ничего не умею делать, а между тем ведь придется когда-нибудь жить самостоятельно, и что я тогда буду делать, на что я способна? И сама не знаю и ничего не предпринимаю. Глупо… Внизу играют на пианино. Какая-то грустная захватывающая мелодия, воспоминание о прошлом, тоска… Как жалко, что у меня нет пианино и я не умею играть. Если бы я играла, то я всю бы тоску, всю горечь души, все мрачные мысли, накопившиеся в моем рано состарившемся уме, передавала музыкой. Все то, что нельзя передать словами, передала бы я звуками, заставила бы рыдать всех тех, кто слушал бы меня. Хотела бы я также обладать хорошим голосом, так как и в песне можно передать если и не все, то многое. Если бы я могла петь, то своим пением я заставила бы слушателей холодеть, нервно напрягаться, рыдать, испытывать все те страдания, о которых говорилось бы в песне. О смешном я петь бы не хотела, потому что рассмешить человека легко и смех только производит на человека хорошее действие. Гораздо лучше, если человек перенесет нервное потрясение, тогда скорее поймет то, что нужно понять, в песне, чем так.

Ну, в общем, все это ерунда, я пускаюсь в философию. Кстати, о философии. Вчера я увидела у Чижевского (нашего философа) книгу «История философии». Я этой книгой заинтересовалась и попросила ее у Чижевского, но он мне не дал (чего я, признаюсь, не ожидала). Мне это было досадно и втайне неудобно перед Чижевским. Сижу я сейчас и думаю: о чем писать? Совершенно не о чем, кроме как развозить то же самое, что и прежде. А это очень скучно, и поэтому будет гораздо лучше, если я сейчас лягу спать и буду видеть во сне всех, кого пожелаю. А завтра два тома Ленина и каток. Только бы горло прошло, а то мама не пустит. А сейчас спать, спать и спать и не думать о завтрашнем дне, ведь завтра – не учиться и не готовить уроков!

Сегодня в школе у нас было только четыре урока, и поэтому у меня был свободный вечер. Думала поделать к завтрашнему уроки, но ничего не сделала. Все отложила до завтра, так как уроков не очень много.

Удивительно, как быстро прошла эта неделя! Давно ли было воскресенье, в которое я ходила на каток, и уже завтра суббота, а там опять воскресенье и опять каток. Вчера я, несмотря на то, что не ходила в школу, ничего не успела, так как утро все читала и вечером ходила на каток. На каток ходили Нюра Т., Нюра С. и Маруся Герман. Нюра Т. пошла на каток в первый раз. Коньки я ей одолжила Валины, ботинки у ней были, а пластинки к ботинкам врезал наш грек, чистильщик сапог. Как он долго их ввертывал! Да еще вошел в какую-то контору, потому что на улице было холодно, и нам тоже с Нюрой пришлось туда идти и ждать. Я вообще очень не люблю чего-нибудь ждать, да тем более в незнакомом месте, а тут, как нарочно, и контора-то какая-то темная, неуютная, с запыленными стеклами и столами, и публика в конторе такая, которая наводит на меня тоску. Я с нетерпением смотрела, как грек, уткнувшись длинным носом в воротник одежды, медленно ковыряет каблук ботинка, и тоскливые мысли приходили мне в голову. Я думала о том, что никогда не смогу работать в канцелярии и не по мне эта однообразная жизнь со счетами и бумагами с пером в руке, которое, увы, может выводить не то, что захочется, а то, что нужно. Мне кажется, что если бы меня посадили работать в канцелярию, то я убежала бы, я не смогла бы работать, меня давила бы эта жизнь, эта сухая канцелярщина. Мне гораздо больше приходится по душе кабинет со шкафами книг, где можно провести время если и не совсем весело, то, по крайней мере, приятно. Я лучше бы согласилась быть учительницей, чем конторщицей. Если бы я имела какое-нибудь право, то я велела бы поставить в каждой конторе по роялю и к нему хор певчих или хоть одного, кто играл бы на рояле, и заставила бы, чтобы этот рояль все время играл в конторе, чтобы служащим было весело. Да еще запретила бы ходить конторщикам накрашенными, так как это делает их похожими на куклы; что только еще больше подчеркивает мертвую жизнь контор.