Татьяна Герман – Проклятый дар (страница 99)

– Что делать нам, братья?

Голицыны переглянулись.

– Мы тут с Шуйским поговорили, – осторожно начал Иван, – всё за то, что Димитрий не самозванец и надобно нам от Годунова отложиться.

– Хм, неужто и Василий Иваныч так считает?

– Да, Петя, он сам разговор и начал.

– Но как изменить царю? Понимаете вы, что, коли мы переметнемся с войском, путь Димитрию на Москву будет открыт?

– Само собой. И он нас отблагодарит, считай, мы его на трон и посадим. Представь, какая власть у нас при Димитрии будет!

– Дело-то не в этом. Я две недели назад в Москве юному Федору присягнул. И ладно б его трона лишили, а то ведь как Бог свят убьют.

– И что же? – презрительно спросил Василий. – Да, он дитя невинное, но все то же проклятое семя, добившееся венца обманом и детоубийством.

– Я от Годунова ничего, окромя хорошего, не видал, – возразил Басманов.

– Ну, то ты. А Романовы где? А Черкасские, Репнины, Сицкие? Вот то-то.

– Дык на то и царь, чтоб казнить да миловать. Как хотите, братья, а я Федора на погибель отдать не могу.

– Да что в нем хорошего? Дитя неразумное, в несовершенных летах, что он может державе благого сделать? А царевич в европейских землях воспитан, полегчит нас да воли прибавит. Слыхал небось, как польский-то король у них в желаниях скован? Уж про то не говоря, что царь он по крови и наш долг святой перед ним склониться.

Басманов встал:

– Ах, если б быть уверенным, что он не самозванец… Ладно, спасибо вам за разговор, братья, буду думать. А вы без меня ничего не затевайте.

– Хорошо, Петруша, – согласился Василий, – ты думай, а мы подождем. Только помни, дело-то весьма спешное.

В Путивле, в стане Димитрия, настроение было приподнятое. Неожиданную смерть Годунова сочли знаком Божиим, то тут, то там слышалось:

– Сам перст Господень, покарав царя, указал нам на Димитрия.

– Длань Божия хранит царевича и устраняет его врагов.

– Нечего теперича и сомневаться, сам Бог ведет его к трону.

Сам же Димитрий хоть и радовался нежданному подарку судьбы, но понимал, что до трона еще далеко. И главным препятствием было царское войско. Когда царевич узнал, что во главе его теперь стоит Басманов, он вызвал князя Шаховского и требовательно спросил:

– Я, князь, просил тебя позаботиться, чтоб Петр Басманов мне служил. Сделал ты что-нибудь?

– Трижды, государь, в Новгород-Северский посылал я переговорщиков, и всех этот нечестивец повесил. А потом уехал он в Москву, и с тех пор мы добраться до него не можем.

Подойдя к кованому ларцу, стоящему в углу комнаты, Димитрий открыл его, достал бумаги и протянул их Шаховскому:

– Возьми. Это самое дорогое, что есть у меня. Пошли к Кромам переговорщика надежного и знатного, да вот хоть Гаврилу Пушкина, пусть тайно покажет эти бумаги Басманову. А там уж Петр Федорович пусть сам решает. Передай – свою судьбу я без колебаний ему вручаю, знаю, что не сподличает.

Шестого мая, когда Басманов осматривал пушки, к нему подбежали стрельцы:

– Петр Федорович, лазутчика схватили!

Они указали на нескольких ратников, державших за руки знатного вида вельможу в парчовой ферязи. Басманов, подойдя, встал напротив пленника и спросил:

– Кто таков?

– Пушкин я, Гаврила Григорьич. Мне с тобой, Петр Федорович, поговорить надобно.

– Он от самозванца прибыл, – наклонившись к уху Басманова, прошептал один из стрельцов.

– Что ж, давай поговорим, коли надобно. Только, ежели мне твой разговор не понравится, не обессудь.

Они прошли к шатру Басманова, и он, откинув полог, кивнул:

– Заходи, Гаврила Григорьевич.

Пушкин вошел и уселся на одном из обитых бархатом стульев, привезенных в лагерь по распоряжению Петра. Хозяин сел напротив и неторопливо предложил:

– Ну, сказывай.

Гость вынул из-за пазухи бумаги и протянул Басманову:

– Царь Димитрий Иоаннович велел тебе показать.

Глаза Петра сверкнули гневом.

– Не знаю такого царя и знать не хочу! – прогремел он. – Царем только Федора Борисовича почитаю!

Пушкин, нисколько не испугавшись, спокойно кивнул на бумаги:

– Прочти, батюшка Петр Федорович, а потом и ответствуй.

Басманов усмехнулся и погрузился в чтение. Со все возрастающим изумлением он внимательно прочел письма Марии Нагой, ее брата Афанасия и Федора Романова. И если подлинность бумаг, подписанных Нагими, еще могла вызвать у него сомнения, то руку старшего из братьев Романовых он знал и ясно понимал, что в данном случае о подделке речи и быть не может. «И мать Димитрия, и Романов – оба живы. Самозванец не стал бы писать от их имени, это просто глупо». Петр протянул бумаги Пушкину и мрачно произнес:

– Передай своему царю, что я буду думать.

– Думай, батюшка, думай, – кивнул тот.

Он поднялся и не спеша пошел к выходу. Басманов выглянул и повелительно крикнул:

– Проводить до границ лагеря и преград к отъезду ему не чинить!

Гаврила Пушкин благополучно уехал, а Петр все сидел, уронив голову, в глубокой задумчивости. «Господь великий, что мне делать? Теперича нет сомнений, что тот, кого я считал самозванцем, в самом деле подлинный сын Иоаннов. Ему, ему должно править на Руси! Как дерзнуть поднять на него оружие? Но как предать Федора? Отрока, доверившего мне судьбу свою и отечества? Помоги мне, Боже всемилостивый! Не омрачи изменой счастье видеть на престоле законного государя!»

Послышался осторожный кашель, Басманов поднял голову – перед ним стоял Василий Голицын.

– Что, братец?

– Петруша, тут такое дело… Роспись воевод пришла от боярина Семена Годунова. Там по старшинству все, как обычно, перечислены и ты назван вторым воеводою.

– Что-о? – вскочил Басманов. – Как вторым? А первый кто?

– Зять Семена Годунова, князь Телятевский.

– Кто, Андрюшка?! Да его дед был у моего отца на посылках!

– Да уж, проклятый боярин вопреки местническим обычаям зятя продвинул.

– А что же царь?

– Да что он… Сам знаешь, государь Разрядный приказ[37] в полное ведение Семена отдал и в его дела не вмешивается.

– Не бывать этому! – взревел Петр Федорович. – Стыдоба-то какая! Да я скорее умру, чем предамся такому позору!

Он в гневе принялся расхаживать по шатру, потом остановился и решительно сказал:

– Решено! Вот что, Вася, зови Ивана, будем бумагу писать. Переходим к Димитрию!

На следующий день осаждающие известили защитников Кром о переходе царской армии на сторону Димитрия. Басманов выстроил войска и, гарцуя перед ними на гнедом коне, во всеуслышание объявил его царем. Ратники опустились на колени и поклялись в верности сыну Иоанна. Немногие несогласные, видя, что все войско с восторгом перешло к «самозванцу», немедленно бежали в Москву.

А Иван Голицын со свитой уже скакал к Димитрию с покаянным письмом. Прибыв в Путивль, он пал к ногам юноши и произнес:

– Прости нас, неразумных твоих подданных. Лишь теперь нам открылось, что ты сын Иоаннов, и все войско тотчас же отложилось от мнимого царя. Тебе вручаем мы Русь, государь, иди же с нами в столицу, сядь на престол отца и правь нами множество лет!

Димитрий, сидевший на высоком кресле, похожем на трон, слушал его строго и величественно. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но в душе он торжествовал. Он все поставил на кон, отослав Басманову свои бумаги, единственное доказательство его царского происхождения, и все эти дни не находил себе места от волнения. Пушкин вернулся лишь накануне, но ничего утешительного сказать не мог. Петр Федорович обещал подумать – вот и весь ответ. И вдруг… «Получилось! Господь милосердный, благодарю тебя!»

Димитрий царственно кивнул: