Татьяна Герман – Проклятый дар (страница 91)
Вечером 7 января 1598 года Михаил Никитич Романов приехал к старшему брату Федору в знаменитые на всю Москву белокаменные палаты в Зарядье. Выскочив из саней и поеживаясь от трескучего мороза, он почти бегом направился к дверям.
Внутри стены и потолок палат были щедро украшены росписью, узкие окна с полукруглым верхом забраны резными решетками, лавки вдоль стен обиты красным бархатом. Хозяин восседал за длинным дубовым столом, заставленным кувшинами, блюдами, жбанами и кубками. Федор, увидев брата, улыбнулся и указал на обитый тисненной кожей стул, приглашая присоединиться к трапезе. Но тот, жестом велев слугам выйти, с ходу выпалил:
– Царь умер!
Федор Никитич ахнул, перекрестился на красный угол, пробормотав поспешно: «Покой, Господи», и нетерпеливо спросил:
– Кого наследником оставил?
Михаил развел руками:
– Никого. Сказал – на все воля Божия, с тем и преставился.
Глаза старшего брата блеснули. Опустив голову на грудь, он задумался. Михаил налил себе медовухи, выпил и сказал:
– Федор, надо срочно за Димитрием ехать.
– Погодь.
– Да чего годить? Объявим, что он жив, да надежных людей в Ростиславль пошлем. Наше время начинается, царь всю жизнь будет нам благодарен за спасение.
– Не торопись, Михаил, с этим всегда успеется.
– Что ты задумал?
Федор молчал. Казалось, в уме он просчитывает возможные варианты.
– Допустим, – наконец начал он, – что Димитрия нет. Кого тогда могут выбрать?
– Ну-у… Годунова могут. Тебя могут. Князя Мстиславского, Богдашку Бельского аль Шуйского.
– Нет, Бельский с почившей династией сродства не имеет, так что вряд ли осмелится… Федька Мстиславский, конечно, фигура видная, первый боярин в думе, но до меня ему далеко.
– Не пойму, куда ты ведешь?
– А вот куда, братец. Из всех бояр только три человека всерьез будут на трон претендовать – я, Василий Шуйский да Бориска. И шанс у меня неплохой. Так зачем же от нашего счастья отказываться да Димитрия звать?
Михаил в изумлении отпрянул:
– Да что ты, Федор? Да как же? Димитрий – царь наш законный, не можем мы его предать.
Федор Никитич нетерпеливо тряхнул головой:
– Ты вот что, Михаил. Сейчас отправляйся к братьям нашим и скажи им, чтобы про Димитрия ни слова. Наоборот, пусть бояр подговаривают за меня высказываться. Повалим Бориску и заживем! Династию Романовых приведем на престол!
– Да в уме ли ты, братец?
– Ты мне всегда доверял и сейчас доверься. Все будет как нужно. Езжай к Алексашке, Ваньке, Василию, в общем, ко всем нашим. И строго-настрого вели, чтоб рот на замке держали. А я к Щелкаловым поеду, авось договорюсь с ними.
– В Кремль тебе надо, там все бояре ныне.
– Что ж, добро, туда и поеду. Лишь бы с патриархом не встретиться. Уж этот точно Бориску поддержит. А потом к Щелкалову.
Михаил сокрушенно покачал головой. Конечно, стать членом новой царской династии ох как соблазнительно… Но как же Димитрий? «Нехорошо, совсем нехорошо».
Видя его колебания, Федор подошел к брату и похлопал его по плечу:
– Не думай плохого, мы царевича не обидим. Коли будем видеть, что Годунов нас осиливает, тут же про него и скажем. В конце концов, все одно, что мы, что Димитрий на троне, лишь бы не Бориска, ханское отродье.
– Не лежит у меня душа к такому лживому делу, Федор.
– Сам подумай, что для Руси лучше. Я человек опытный, в летах, а Димитрий что? Юнец-послушник, сколько ему сейчас годков-то, пятнадцать? Он небось уже и помнить не помнит, от чьего семени рожден. Ну что он хорошего может сделать? Где ему понять чаяния людей? Да к тому ж, сам знаешь, он сын от шестого брака Иоанна, невенчанного. Половина бояр его и за наследника-то не признает. Объявится он, а тот же Годунов повелит его схватить. И либо смерть ему будет, либо смута на Руси, ежели кто из бояр за него встанет.
Тяжело вздохнув, Михаил кивнул:
– Это да. Ладно, давай попробуем. Но помни, Федор, отрока я в обиду не дам. Пусть живет безмятежно.
Федор Никитич кивнул, серьезно посмотрел на Михаила и положил руку ему на плечо:
– Клятву, брат, даю тебе нерушимую. Ежели стану царем, Димитрия не трону.
Ранним утром следующего дня князь Василий Иванович Шуйский садился в сани, чтобы ехать в церковь. Лет сорока пяти, среднего роста и телосложения, с длинной окладистой бородой и суровым взглядом, он был одним из знатнейших бояр Руси. Род Шуйских состоял в родстве с Рюриковичами, чем князь Василий очень гордился.
Кутаясь в богатую, усыпанную драгоценностями соболью шубу, он уселся в сани и уже готов был крикнуть вознице «Трогай», как вдруг услышал за спиной:
– Здрав будь, боярин.
Князь обернулся и в сумрачном предутреннем свете разглядел стоящего сбоку мужичка в тулупе и валенках. Василий узнал Яшку Кулака, стольника из дома Андрея Щелкалова. Тот когда-то был думным дьяком и главой Посольского приказа, человеком огромной власти. Но год назад впал в немилость, и царь Федор, по наущению Годунова, от всех должностей его отстранил. Тем не менее Шуйский по-прежнему его побаивался и на всякий случай пристроил среди челяди Щелкалова соглядатая, который доносил ему обо всех событиях, случавшихся в доме дьяка. Это и был Яшка Кулак.
– А, это ты, – пробормотал Василий, – с чем пожаловал? Сказывай скорее, на заутреню опаздываю.
– Я, боярин, с вестью великой, – притоптывая на морозе, вполголоса начал Яшка. – Насилу до утра дотерпел, хотел к тебе сразу бежать.
– Ежели ты о том, что царь Федор давеча преставился, так был я при этом.
– Вечор приезжал старший Романов к хозяину…
Шуйский перегнулся через бортик саней, чтобы лучше слышать Яшку, и знаком приказал ему говорить шепотом.
– Ну? Да сказывай же, лихоимец!
– Руга-алися они – страсть. Федор Никитич все баял, что, мол, царем стать хочет, и уговаривал хозяина помочь ему супротив Бориса Федорыча, Годунова то есть. А Щелкалов кричал, что не бывать этому и пока, мол, царевич Димитрий жив, никому, окромя него, не царствовать. И что, дескать, не для того они его от убийц спасали, чтоб ныне, когда время его пришло, о нем позабыть.
Даже в сумерках было видно, как побледнел Шуйский. «Господи! А ведь тогда еще болтали, что, мол, царевич во гробе сам на себя не похож! Неужели проклятые Романовы одурачили меня?!» Кое-как справившись с волнением, он спросил Яшку:
– Всё? Больше ни о чем не говорили?
– Хозяин сказывал, что сам за царевичем поедет. Мол, после такого коленца веры нет никому. Так прямо и заявил: сам поеду, и никто меня не остановит.
– А куда, куда поедет-то, не сказал? – нетерпеливо спросил Шуйский.
– Вот этого не ведаю, – развел руками Яшка.
Над Москвой раздался колокольный звон: звали к заутрене. Кинув Яшке две серебряные копейки и строго приказав обо всем услышанном не болтать, Василий крикнул вознице «Гони», и сани исчезли в предутренней дымке.
Двумя неделями позже в палатах Федора Никитича на Варварской[31] улице собрались пятеро братьев Романовых: сам хозяин, Михаил, Александр, Иван и Василий. Плотно закрыв дверь, Федор сказал:
– Братья мои, вечор получил я худую весть: убит Андрей Щелкалов.
Никитичи дружно ахнули, перекрестились и затихли, ожидая продолжения.
– В день, когда почил государь наш, поехал я к Щелкалову и предложил наш план. Но он словно белены объелся, решительно все отверг и сказывал, что, мол, только Димитрию на Руси править, иному никому. И посулил на следующий же день самому за ним в Ильинский монастырь отправиться. А давеча мне донесли, что найден он мертвым у Можайска.
Михаил тревожно вскинул голову:
– Федор?!
– Да нет же, нет, Миша, – успокоил старший брат, – не я это. Потому и позвал вас. Андрей Яковлевич в запале так громко кричал, что весь дом слышал про Димитрия. Вот и подумалось мне: кто-то из челяди донес либо Борису, либо Шуйскому, тот и приказал Щелкалова сгубить.
Александр, высокий широкоплечий красавец, осторожно спросил:
– А ты уверен? Мертвый – это еще не убиенный.
– Пытали его, Алексашка. И нашли привязанным к дереву. Видать, хотели вызнать, где Димитрий сокрыт, да не рассчитали, что Андрею Яковлевичу годков-то уж сколько. Он и помер, не выдержав, и, думаю, про Ильинский монастырь ничего не сказал.
– Чего ж тогда нам беспокоиться? – недоуменно спросил самый младший из братьев, Василий.
– А того, – вздохнул Федор, – что кто-то о Димитрии разузнал. Борис ли, Шуйский ли, пока неведомо, но чую, ждать нам теперь беды. Наверняка к нам уже и соглядатаев приставили, так что за царевичем ехать нельзя никому. И всем вам велю стеречься, чтоб ничем более себя не опорочить.