Татьяна Герман – Проклятый дар (страница 88)

Все это окончательно подкосило Франсуа. Он часами сидел в кресле и, глядя в окно, вспоминал годы, проведенные в Париже. А потом подолгу всматривался в зеркало, пытаясь разглядеть в своем отражении черты маленького Франсуа, каким он помнил его со стороны, когда звался еще Рене Леграном. «Как странно сложилась жизнь, – думал он, – я забрал себе тело сына и родословную дочери. Так есть ли что-то от меня самого?»

Часть III

Димитрий

Майкл Голд замолчал, горестно глядя в потолок. Воцарилась тишина. Викарию совсем не хотелось прерывать его размышления. Наконец доктор заговорил:

– Пять лет прожил я в Дубровно, и это было время, когда я вдоволь смог поразмышлять. Я думал о детях, о своей вине перед ними, о том, что к старости рядом со мной не осталось ни одного близкого человека. Я считал, что это и есть возмездие за мои грехи… Но не знал тогда, что я лишь в начале пути.

– В начале пути? – эхом повторил викарий.

– Да, дорогой друг. Я много думал, колебался, сомневался… Что делать, когда придет мой час? Умирать совсем не хотелось… И наконец решил: да, я заберу чью-нибудь жизнь, но постараюсь найти человека дурного, может быть, преступника, вора. Воспользуюсь его телом, чтобы творить добро. Позже я понял, что это был самообман, попытки оправдать подлость в собственных глазах. Но тогда воспринял эту идею всерьез и даже начал наводить справки, чтобы найти какого-нибудь негодяя. Но судьба решила иначе.

– Вы не смогли отыскать преступника?

– О, найти недостойного человека во все времена легко, – усмехнулся Голд. – Я просто не успел, мне помешал случай. Произошло это в июне 1591 года, стояла сильная жара, было сухо и душно. Надо вам сказать, что, несмотря на возраст, я по-прежнему любил ездить верхом и в тот день после завтрака поехал прогуляться. В поисках местечка попрохладнее я отправился в лес, начинавшийся чуть восточнее Дубровно. Спокойным шагом ехал я по тропе, как вдруг за деревьями раздался рык и мелькнуло что-то темное. Я до сих пор не знаю, медведь это был или волк, но лошадь моя шарахнулась в сторону, взбрыкнула, взвилась и понесла. Ломая ветви, она мчалась среди деревьев, а я, вопреки всем правилам, вынужден был наклониться и припасть к самой холке, чтобы мне не выколол глаза первый же сук.

Я пытался ее остановить, натягивал поводья, поворачивал ее голову набок, но ничего не помогало. Приподняться я не мог – в любой момент ветви могли меня ранить или опрокинуть наземь. А если не сесть прямо, откинувшись назад – остановить несущуюся лошадь почти невозможно. Представьте мое положение: семидесятичетырехлетний старик несется через лес на одуревшей от страха кобыле в жаркий, душный день.

Случись это в поле, на открытой местности, я бы справился с лошадью. А тут… Скажу честно, я испугался. Чем дольше мы мчались, тем тяжелее мне приходилось. Бешеная скачка была мне уже не по силам, а духота и страх лишь ухудшали ситуацию. В груди разлилось сильное жжение, в глазах потемнело, стало трудно дышать, и с каждой минутой положение мое было все безнадежнее. И вот настал момент, когда я понял, что сейчас потеряю сознание и свалюсь с лошади или, того хуже, запутаюсь в стременах, и она потащит меня за собой. В это мгновение мне показалось, что справа лес поредел и мелькнул просвет. Задыхаясь и хрипя, я отчаянным усилием постарался повернуть животное в том направлении. Это, очевидно, отняло у меня остатки сил, мысли мои помутились, члены ослабли, я соскользнул с лошади, и последнее, что помню, – жуткий удар копытом куда-то в бок. Я упал на землю и потерял сознание.

Не знаю, сколько прошло времени. Очнулся я… впрочем, нет, нельзя сказать, что я очнулся. Просто в какой-то момент начал слабо соображать и почувствовал, что кто-то меня тормошит. И еще – сильнейшую боль в боку. Звонкий девичий голос что-то говорил, но слов я не разбирал.

От ступней вверх по ногам пополз какой-то странный, словно могильный, холод. Я понял, что умираю, и последним усилием постарался сосредоточиться. Все мое существо, все мои мысли были нацелены только на одно – успеть! Сил открыть глаза не было, но каким-то чудом мне удалось поднять руку и коснуться тормошившего меня человека. Уже впадая в беспамятство, я мысленно произнес: «Твоя душа во мне, моя душа в тебе» – и тут же ощутил знакомое головокружение. Боль мгновенно ушла. Я был спасен и почувствовал такое облегчение, что из глаз моих сами собой полились слезы.

Когда головокружение прошло и пелена спала, я понял, что стою на коленях, а рядом лежит тело, минуту назад бывшее моим. Глаза Франсуа закатились, язык вывалился изо рта, камзол был залит кровью. И в это мгновение я услышал крик:

– Димитрий! Димитри-ий!

С трудом оторвав взгляд от распростертого передо мной тела, я обернулся на голос. Деревья здесь были значительно реже, а шагах в двадцати начиналось открытое поле. У кромки леса стоял очень высокий дородный господин в длинном, до пят, кафтане и пристально вглядывался в чащу. Было ясно, что зовет он меня.

– Ja tutaj![29] – привычно крикнул я по-польски и обомлел: голос у меня был женский. В ужасе я вскочил, опустил глаза, стараясь рассмотреть свое новое тело, и с облегчением увидел, что одет в полотняную рубаху и мужской камзол. Взглянул на руки и наконец понял – я снова оказался в теле ребенка!

Скажу откровенно, я даже не огорчился. Перспектива оказаться девицей пугала меня гораздо больше. А стать мальчиком, снова начать свою жизнь с нуля – пожалуй, ничего лучшего в моей ситуации и ожидать было нельзя.

Между тем великан в длинном кафтане приблизился и спросил по-русски:

– Что случилось?

О господи! Так это не Польша! Проклятая кобыла унесла меня в Московию! Я перепугался: всей Европе было известно, как притесняют цари своих подданных. И мне предстоит здесь жить?!

– Что случилось, Димитрий?

Опасаясь говорить по-русски, я пожал плечами и кивнул на распростертое тело. Дородный господин наклонился к нему и приложил палец к шее Франсуа.

– Мертв, – коротко сказал он. – Ты нашел его здесь?

Я снова кивнул. Он тяжело вздохнул, выпрямился и обнял меня:

– Ну-ну, будет, батюшка. Не плачь.

И направился к полю, на ходу махнув мне рукой:

– Пошли. Пора ехать.

На мгновение я замешкался, глядя на тело Франсуа. Слезы текли ручьем.

– Adieu, mon fils![30] – прошептал я и побрел за незнакомцем.

Вдоль кромки леса вилась дорога, чуть в стороне стояла подвода, запряженная гнедой лошадью, на козлах сидел мужичок в белой рубахе и коричневых штанах. Господин уверенно залез на подводу и уселся на деревянной лавке, покрытой толстой шкурой; Димитрий последовал за ним.

– Ты до ветру-то успел? – улыбнулся незнакомец.

Мальчик непонимающе поднял брови.

– Ну в лес-то ты зачем пошел? Аль забыл?

Димитрий засмеялся и кивнул. Теперь ясно, как ребенок его нашел: зашел в лес по нужде. Удивительное везение!

Подвода тронулась, и поначалу Димитрию показалось, что они следуют в сторону литовской границы, но вскоре дорога повернула на юг. «Куда ж мы едем? Спросить? Ох, боязно».

С русским языком он познакомился еще в Орше и худо-бедно его понимал. Но сейчас говорить опасался: а ну как проявится акцент? Поэтому он сидел молча, благо и спутник его не был особо разговорчив.

Димитрий исподтишка разглядывал незнакомца, с которым теперь, видимо, будет связана его жизнь. Тот был высок, красив, богатырского сложения, лет тридцати. Явно не беден, тонкого плетения тафтяной кафтан говорил скорее о купеческом происхождении. Лицо открытое, взгляд прямой и решительный, усы, борода. «Кто это? Отец?» Димитрий украдкой оглядел свою одежду. Грубая рубаха, простенький зипун… «Хм… я крестьянин? А что ж я делаю рядом с этим господином?» Вопросам не было конца.

Кучер повернулся и крикнул через плечо:

– Скоро поворот на Смоленск, Михайло Никитич.

– Нам в Красен, Прохор, – ответил богатырь и повернулся к Димитрию: – Так помни же, ты Ивашка, кучеров сын. Уж не прогневайся, батюшка, сам знаешь, что за нужда нам с тобой таиться.

Димитрий кивнул, стараясь скрыть удивление, и призадумался. Этот знатный господин везет его куда-то, веля называться чужим именем. Чего ради? Да, похоже, жизнь у него начинается весьма интересно.

Постепенно тревога оставила его, и он мысленно вернулся к событиям этого дня. Надо же, еще утром он был стариком-французом, живущим в Литве, а теперь – русский мальчик лет семи-восьми, если судить по росту. Он ощущал необыкновенную легкость во всем теле, так непохожую на старческую немощь, которую он чувствовал последние годы. Ему хотелось вскочить, закричать, замахать руками, хотелось прыгать, бегать, резвиться. Безумная радость охватила его – он бессмертен! Впервые он сознательно воспользовался своим даром, чтобы избежать кончины. Он мог бы сейчас лежать в лесу, испустив дух, а вместо этого в юном, здоровом теле едет на подводе, и впереди у него целая жизнь! Невероятно! Он забыл угрызения совести, забыл недавние планы воспользоваться телом преступника… Сейчас он даже не вспоминал, что лишил жизни маленького мальчика по имени Димитрий. Он был счастлив и горд своим даром.

Между тем солнце уже клонилось к закату. Подвода въехала в небольшое село с деревянной церквушкой и остановилась у постоялого двора. Михаил Никитич потребовал две отдельных комнаты на втором этаже и ужин. И затем, наклонившись к хозяину, тихо добавил: