Татьяна Герман – Проклятый дар (страница 75)

Франсуа смешался, не зная, что ответить. Ведь на самом-то деле Монтгомери вовсе не убивал Генриха. «Надо же, и он стал протестантом. Что ж, я перед ним в долгу».

– И все-таки, мадам, я не стану участвовать в создании такого документа.

– Как вам угодно, барон, – ледяным тоном ответила королева, слегка побледнев. – Я найду людей, способных это сделать не хуже вас.

И действительно нашла. Уже на следующий день обязанности канцлера перешли от Франсуа к Шарлю де Гизу, кардиналу Лотарингскому. Как и все члены этой семьи, он был фанатичным католиком и с радостью принял участие в создании декларации, название которой говорило само за себя: «Запрет на проведение любых проповедей, ассамблей, богослужений, кроме католических, апостольских и римских». Декларация запрещала отправление любых культов, помимо католического, «под страхом лишения жизни и имущества». Гугеноты ответили на это захватом небольших городов вокруг Ла-Рошели, и война закрутилась заново.

После отказа участвовать в создании декларации Франсуа попал в немилость, хотя королева и не прогоняла его. Как-то, выходя из Лувра, он увидел подъезжающую карету. Из нее появился кардинал Лотарингский и, увидев Франсуа, направился к нему:

– Господин барон!

По лицу де Гиза было заметно, что случилось нечто важное. Он попросил Франсуа вернуться с ним во дворец для разговора.

Они вошли в кабинет Романьяка, и, усевшись в кресла, кардинал начал:

– Прибыл гонец из Мадрида, ваша милость. Ее величество преставилась.

В первое мгновение Франсуа ничего не понял, и у него остановилось сердце.

– Екатерина умерла?!

– Господь с вами, барон. Елизавета, королева Испании.

Франсуа одновременно почувствовал и облегчение, и боль. Слава богу, не Екатерина. Но… о Пресвятая Дева… бедная донья Изабелла! Он поник головой, перед глазами замелькали картинки: вот Елизавета, еще девочка, тянет к нему руки, пытаясь отнять игрушку, вот она падает в обморок, когда ее отец получает смертельный удар копьем, вот она, бледная и испуганная, впервые встречается с доном Фелипе…

– Кто-то должен сообщить королеве, – донесся до него голос кардинала. – Может быть, вы, барон?

«Значит, она не сказала никому о нашей размолвке, – мысленно усмехнулся Франсуа. – Но если я стану вестником смерти, она возненавидит меня окончательно».

Он покачал головой:

– Не думаю, что это будет правильно, ваше преосвященство. Будет лучше, если король сам уведомит матушку. Он уже знает?

Кардинал понуро вздохнул:

– Пока нет. Как раз направляюсь ему сказать об этом, с Божьей помощью.

Франсуа сидел в библиотеке королевы и ждал, не позовет ли она. Мимо него, бледный и осунувшийся, прошел Карл. Остановившись на мгновение, спросил:

– Вы уже знаете, дядюшка?

– Да, сир.

Король кивнул и направился в покои матери. Франсуа через приоткрытые двери слышал тихие голоса, затем раздался отчаянный крик Екатерины. Он вскочил и заметался по комнате. Войти туда? Невозможно. Но как же ей помочь? Взяв себя в руки, он снова сел в кресла с намерением ждать, сколько понадобится.

Прошло несколько часов, прежде чем Екатерина, сильно напудренная, но с красными запавшими глазами, вошла в библиотеку. Увидев Франсуа, она протянула к нему руки:

– Брат мой! Да за что же?!

Романьяк бросился к ней и как мог пытался утешить. Екатерина горько усмехнулась:

– А знаете, я ведь только вчера написала им письмо. Давала советы, просила короля повнимательнее за ней приглядывать, она ведь такая слабенькая… была. Кто ж знал, Великий Боже, что ее уже нет в живых!

– Ваше величество, умоляю…

Королева встала и, гордо выпрямившись, сказала:

– Если гугеноты радуются смерти моей дочери, надеясь, что теперь наша дружба с Испанией прервется, то они ошибаются. Я направляюсь в Совет, а вы, дорогой кузен, будьте у меня вечером. Полагаю, мне понадобится ваша поддержка.

Она развернулась и твердой поступью вышла. Франсуа смотрел ей вслед со смешанным чувством ужаса и восхищения.

Общее горе еще более сблизило Екатерину и Франсуа, от их недавней размолвки не осталось и воспоминания. Но королева всегда помнила, что «дорогой кузен» был сторонником терпимости, а теперь эта политика шла вразрез с ее идеями. Опасаясь дальнейших размолвок и не желая, чтобы Франсуа мешал ее планам, она предложила ему присоединиться к армии Генриха Анжуйского, направляющейся в Пуату.

– Увы, мой милый кузен, хоть я милостью Божьей и потратила столько усилий, чтобы сберечь наше королевство, но бунты и несчастья возвращаются, – горестно вздохнула она.

Вскоре барон вместе с войском покинул Париж. Под его началом был отряд рыцарей, вместе с ним он участвовал в битвах при Жарнаке и Монкутуре. Хотя и считалось, что армией командует Генрих Анжуйский, в действительности все решения принимал Гаспар де Таванн, бывший наместник короля в Бургундии, а теперь один из лучших воинов его величества.

Но одно решение юный герцог все же принял, и Франсуа, к своему несчастью, стал свидетелем этому. Когда в битве при Жарнаке принц Конде со своими рыцарями пошел в атаку, лошадь под ним застрелили и глава гугенотов на полном ходу свалился на землю. Получив перелом ноги, он был не в силах подняться. Заметив это, Генрих крикнул Романьяку:

– Дядюшка, стреляйте! Убейте его!

Франсуа отшатнулся:

– Ваша светлость!

– А! – герцог Анжуйский махнул рукой и обернулся к скачущему рядом барону де Монтескью.

– Добейте его, сударь!

Барон подскочил к лежащему на земле принцу и без малейшего колебания в упор расстрелял его. Генрих рассмеялся, а потом обернулся к Франсуа.

– Я это запомню, дорогой дядюшка, – злобно прошипел он и пришпорил коня.

Да, времена рыцарских битв, когда противники уступали друг другу право первого удара, щадили соперника, когда в самых серьезных битвах погибало лишь несколько человек, прошли. Теперь, казалось, каждый воюющий дворянин желал лишь одного – крови врага. Никакого снисхождения, никакой пощады!

По приказу Генриха Анжуйского тело принца Конде на два дня было выставлено на поругание перед королевской армией.

И снова победа в войне не досталась ни одной из сторон. В битвах побеждали католики, но у них не хватало ресурсов довести дело до конца. Обе стороны были истощены и физически, и финансово. Половина Франции пылала огнем войны. В августе 1570 года был заключен очередной мир, третья гугенотская война закончилась Сен-Жерменским договором, по которому король предоставил гугенотам свободу вероисповедания по всей территории Франции, исключая Париж.

Франсуа, которого со времени убийства принца Конде Генрих словно бы не замечал, сразу после заключения мира уехал в Романьяк. Ему было уже пятьдесят три, волосы его поседели, но в седле он держался твердо и силы не покинули его. И потому сотню лье, разделяющую Сен-Жермен и Монферран, он проскакал за несколько дней.

Он был счастлив вернуться в свой замок, где все было по-прежнему. Те же слуги, тот же управляющий, собравший, к слову, немало податей за время отсутствия хозяина. Барону эти деньги были весьма кстати, поскольку все, что у него оставалось, было выплачено нанятому отряду.

Вскоре пришло письмо от королевы-матери, в котором она пеняла «дорогому кузену», что тот не приехал во дворец, рассказывала о помолвке короля с дочерью Максимилиана, императора Священной Римской империи, о роскошной свадьбе юного Генриха Меченого, сына покойного де Гиза, с Екатериной Клевской, и, главное, сообщала, что отныне снова придерживается политики веротерпимости. Не желает ли «любезный братец» снова вернуться на службу? – в заключение спрашивала королева.

Франсуа тут же сел за ответ, в котором выразил большую радость по поводу помолвки короля и перемен в политике, но вернуться в Париж отказался, сославшись на множество дел в баронстве.

И снова потекли тихие, спокойные дни. Франсуа радовался им, с удивлением осознавая, что прелести войны и дворцовой жизни больше его не влекут. «Старость, – думал он, – совсем скоро придет старость, первая за две жизни».

Однако провести ее спокойно Романьяку было не суждено. Через год королева вновь пригласила его в Париж «для дела чрезвычайной важности», на этот раз столь настойчиво, что отказаться было невозможно. Франсуа, который только-только начал вводить некоторые хозяйственные преобразования, неохотно от них оторвался, повздыхал и, дав распоряжения управляющему, тронулся в путь.

Ехал Франсуа не спеша и добрался до Блуа, где в то время находился двор, лишь к весне. Екатерина и король встретили его очень приветливо, а вот Генрих явно не забыл «дядюшкин» отказ стрелять в принца Конде. Карл с гордостью представил свою супругу, очаровательную семнадцатилетнюю Елизавету Австрийскую, кроткую золотоволосую красавицу.

При дворе были и другие новости. Вновь провозглашенная политика веротерпимости позволила вернуться Гастону де Колиньи, ставшему теперь одним из первых советников короля. Да и помимо адмирала во дворце было немало гугенотов. Все только и говорили, что о двух предстоящих бракосочетаниях: Марии Клевской с Генрихом де Бурбоном, сыном убитого принца Конде, и сестры короля Маргариты с Генрихом Наваррским. Карл дал согласие на брак младшей сестры, а вот мать Генриха, Жанна д’Альбре, пока раздумывала. Она не верила королеве-матери и подозревала, что та затевает этот брак неспроста.