Татьяна Гаврилина – Ралли за мужем, или Как стать модной московской писательницей (страница 5)

– Я тебя не буду провожать, сказала Марго Владимиру в их последний вечер.

Они сидели на берегу моря. Володя взял Маргариту за подбородок и прильнул к её губам. Поцелуй был долгим, страстным и в то же время нежным.

– Я обязательно напишу тебе письмо, – пообещал Володя.

Марго согласно кивнула.

В поезде Владимир всю дорогу думал о Маргарите, а Марго грезила о нём. Она так и не сказала Владимиру, сколько ей лет. Зачем? Он и не спрашивал. Ещё бы мог испугаться. Он решил, что она его ровесница.

– Вот и ладно. Женщине столько лет, на сколько она выглядит, – считали француженки, и Марго вместе с ними. И, вообще, она чувствовала себя 18-ти летней девочкой. Жорж Санд на 6 лет была старше Шопена, они страстно полюбили друг друга, а совместно прожитые 10 лет считали самыми лучшими своими годами, создали наилучшие произведения, жили без комплексов. И Марго для себя решила, что тоже не будет терзаться и заморачиваться проблемой возраста, подумаешь, какие-то 5 лет разницы. Она полностью согласна с Жорж Санд: «В жизни есть только одно счастье – любить и быть любимой». Она жаждала любви, как глотка свежего воздуха необходимого тонущему человеку. Марго вся истосковалась. Постоянно в голове вертелся вопрос:

– Почему он не пишет? Что опять не так? Ведь между ними не было интима! За что ей такое наказание, за какие такие грехи? Может, кто-нибудь её сглазил, вон, как неприветливо смотрит на неё Арусяк. Она сразу заметила недовольные взгляды Арусяк.

– Послушай, когда эта девка уедет от нас? Только и знает, что шляется на море, ходит по кафе, ресторанам, ничего по дому не делает, да и отдыхающие из Москвы скоро приедут, они мне звонили. Привезла какую-то тряпку, красная цена ей 5 рублей и думает, что навеки поселилась у нас. – Марго случайно подслушала разговор Арусяк с Альбертом.

– Ты на сколько дней приехала в Анапу? Что собираешься делать? – спросил её Альберт вечером после работы.

Марго пожала плечами.

– Я бы хотела устроиться на работу, а то деньги заканчиваются.

– В мой магазин требуется продавщица, пойдёшь? Зарплата 15 тысяч рублей, работать каждый день без выходных.

– Пойду, – тут же согласилась Маргарита.

– Да, тут вот ещё какое дело. На днях к нам приезжают отдыхающие, комнату надо ещё привести в порядок, хорошенько помыть всё – окна, двери, полы, протереть стены от пыли. Мама сказала, что через дом у бабы Нюры пустует комната, она могла бы тебе её сдавать за 10 тысяч рублей в месяц, дёшево потому, что постоянно, а не по дням.

– Тётя Арусяк, можно я у вас останусь? – с надеждой в голосе спросила Марго.

– Где ты будешь спать? В моей комнате стоит только один диван.

– А вы бросьте диванные подушки на пол, – предложила Марго.

– Мой диван без подушек, – категорически отрезала Арусяк.

– Я могу и на раскладушке спать, – предложила Маргарита.

– У нас нет раскладушки и у соседей нет, – Арусяк исключила все возможные варианты.

– Вот оно, хвалёное кавказское гостеприимство! – Подумала, но ничего не сказала, – знала бы, не тратила столько денег на подарки, – слёзы стояли в глазах Маргариты.

– Не выдумывай, ахчик джан, – «сладким» голосом пропела Арусяк, – у бабы Нюры тебе будет хорошо.

Делать нечего, Маргарита в тот же вечер переехала к бабе Нюре.

Часть 7.

Баба Нюра

Баба Нюра – маленькая, худенькая с глубокими морщинами на загорелом лице, с горбиком на спине, уютная тёплая бабушка с добрыми глазами светло-серого цвета с яркой синей каёмкой по краю радужной оболочки. Баба Нюра не сидела без дела, она ходила по домам и делала всю чёрную работу, всё, что было нужно – стирала вещи, убирала комнаты, мыла полы. Ещё она умела стирать и перелицовывать одеяла из овечьей шерсти. Со временем шерсть сваливалась, сбивалась в комки. Баба Нюра распарывала наперник, шерсть стирала в большом тазу во дворе, тщательно несколько раз полоскала в воде, затем раскладывала её на стоящем во дворе большом столе и сушила под солнцем, время от времени переворачивая. Потом она садилась на стульчик и каждый комочек пушила, вытягивала шерсть. На постиранный и выглаженный наперник в большой комнате раскладывала всю шерсть ровным слоем, скатывала в рулон, ловко переворачивала на лицевую часть и, распрямляя одеяло, накладывала больше стежки с помощью огромной иглы. Одеяло получалось воздушным, пушистым, лёгким. Марго вечером, когда не была занята на других работах, присаживалась к бабе Нюре и помогала ей пушить шерсть. Пенсию баба Нюра не получала, у неё не было трудовой книжки. Взрослый сын, жил отдельно, любил пить водку, пил днями напролёт. За всё время проживания у бабы Нюры Марго так его ни разу и не видела.

В магазине Альберта Маргарита работала с десяти утра до семи вечера, через день вечерами мыла полы в кафе на берегу моря, куда ходила с Владимиром, а через два дня на третью ночь дежурила в гостинице «коридорной» – служащей гостиницы. Она дежурила по этажу, обслуживая ряд гостиничных номеров. В её обязанности входила помощь постояльцам в доставке багажа в номер, за что ей, по принятому на Западе этикету, полагались чаевые, но Анапа – это не Запад, Маргарите чаевые никто не давал. Марго твёрдо решила расплатиться с банком, закрыть кредит. Она молода, здорова, полна сил и энергии, полна желания «выбиться в люди», чего-то достичь в этой жизни, доказать своей маме, что всего сама добьётся без родительских наставлений. Да и работа отвлекала её от печальных мыслей о неудавшемся романе с Владимиром. На море она больше не ходила плавать, не было ни времени, ни сил. В редкие выходные, когда Альберт, жалея её, давал один день отдохнуть, Марго загорала во дворе дома бабы Нюры на раскладушке.

Часть 8.

Долгожданные письма

Только через месяц Маргарита получила первое письмо от Владимира, написанное корявыми нестройными буквами, разъезжающимися в разные стороны, с кривыми строчками:

«Маргошечка, родная, я после всех несчастных дней, которые пришлось пережить, наконец, собрался написать своё так называемое послание. Почему пишу несчастных, наверное, будет ясно, если немножко поясню.

1 день – я уезжаю от тебя;

2 день я иду в институт, где пришлось после долгого ожидания сесть в так называемую пустую банку;

3 день – я опять иду в институт и на этот раз меня выслушала секретарша ректора, она мне сказала, что такие вопросы решаются летом при наличии серьезных рекомендаций.

После этой аудиенции я должен подойти в начале марта. Совсем забыл тебе написать, что речь шла о моей заграничной практике. Я сейчас дописываю своё послание тебе после недельного перерыва. Маргаритка, прости, что пишу несуразно, приходится применять экспромт. Я возможно через полгода уеду во Францию, в Париж. Почему? Да потому, что всё это время работал над рекламным киноматериалом для национальной выставки «Paris 2019». Единственное препятствие – это решение Министерства Иностранных дел. Маргошечка, я умоляю тебя, вышли мне свою фотографию, чтобы у меня была возможность в трудный «мУмент», а не момент, посоветоваться с тобой, может и поплакать (так, чтобы никто не видел). Я понимаю, что слишком банально просить, как говорят, «фотку», но она мне нужна, и я переступил банальность. Марго, пишу на лекции, прерываю письмо, уж больно она (это она) ест глазами, наверное, не верит, что усердно пишу конспект. Крепко, крепко, крепко… Володя».

Марго написала ему о своих «приключениях», как её сразу прямо на следующий же день после его отъезда выставили из «гостеприимного» армянского дома. Поинтересовалась, не наскучила ли ему, рассказывая о своих проблемах.

«Знаешь, жизнь похожа на пьесу: действие первое, действие второе и так далее. В этой пьесе у каждого своя роль, предначертанная судьбой. Наряды разные, у кого престижные, шикарные, у кого-то нет элементарной тёплой зимней одежды.

Маргарита вздохнула, потому что имела ввиду себя и продолжила:

Вот и наш спектакль без будущего, без продолжения. Одинаковое действие у всех спектаклей – действие третье: Все довольны. Все хлопают (нескончаемые аплодисменты, бурные овации, крики «браво» и даже на непонятном иностранном языке «бес». На этих оптимистических словах заканчиваю своё письмо».

Наступила осень, а затем серая зима. Пасмурно, сыро, серо, промозгло. Марго только и грелась на своих работах. Баба Нюра топила печку, но тепло было только в большой комнате. В комнатушке Марго прохладно. Баба Нюра предложила Марго ночевать вместе в одной тёплой комнате, но Марго не захотела, отказалась.

Через 6 месяцев Маргарита получила второе письмо от Владимира: «Маргошечка, милая! Меня ожидало поистине суровое наказание, однако мисс Фортуна в данной ситуации повернулась ко мне лицом, и поэтому я держу письмо, которое ждал с большим нетерпением. Сейчас я держу в руке кусочек весны, этот маленький проснувшийся бутон какого-то неизвестного мне дерева, и так пахнет, что невольно меняется настроение, поэтому я понимаю (скорее всего, это невозможно), я представляю твоё состояние, тем более весна – твоё любимое время года. Она у нас ещё не смело и робко хватается за каждую снежинку, сосульку, потому что ночью зима отвоёвывает у неё свои владения, но всё же днём старая всё слабее, собирая все остатки сил, чтобы сопротивляться. А в Париже цветут каштаны, миндаль и бойкие торговки, громко рекламируя свой товар в разной тональности, успевают покупателю в упаковку уложить лето. Да, да, на самом деле лето, самое настоящее. Правда, я ещё не купил лето, я пока только чувствую приближение весны, и всё же в конце апреля я буду там (утвердили, слава богу). Единственное, о чём я беспокоюсь, неужели климат Франции подействует на меня отвратительно, и мне придётся отказаться от поездки. Шучу. Маргошечка, мне утвердили тему дипломной работы. Представляешь, из двух зол выбрали третье и назвали его русский квас, ну и напиток выбрали, хотя бы посчитались с тем, что для меня сухое вино и понятнее и больше возможностей раскрыть тему полнее. Ну, чтобы нужно искать ключ именно к русскому и именно к квасу, буду, наверное, отталкиваться от бочки или танцевать от печки. Шучу. Послушайте, а почему я Вас не спрашиваю, не надоело ли Вам, не слишком ли скучно (вот мы и квиты). Марго, извини за бессердечность, карявость и нескладность, пишу во время лекции. Что фиксируется в белой студенистой массе, именуемой мозгом, то и выливается на бумагу. Марго, знаешь, как я завидую, у вас как за границей, наверное сейчас тепло, ты же знаешь, что холод я не переношу, а у нас ещё снег солью посыпают. Да, да, я уже писал об этом, наверное, склероз?! Понимаешь, Маргариточка, это по-моему третье моё письмо к тебе, не знаю, доживёт ли оно до почтового ящика, я завидую голубой завистью людям, которые садятся, слюнявят химический карандаш и начинают творить, как один говорил, литературу, как у них гладко, всё аккуратно, главное, разобрано по полочкам. У меня этого нет. Наверное, я на самом деле не организован. Да Бог с ними, с гладкими писаками, лучше криво, да честно, от души (вот в этом организованность). Маргариточка, ты серьезно не думаешь продолжить «спектакль»? Ты так интересно описала этот «спектакль» – наш непродолжительный роман. Я требую послесловие! Я не буду спорить ни о кульминации и тем более о декорациях всего спектакля, мне нужно одно – действие третье, (дословно): Все довольны. Все хлопают, нескончаемые аплодисменты, бурные авиации, крики «браво» и даже на непонятном иностранном языке «бес». Только без занавеса. Спектакль от жизни, а жизнь не спектакль. Интересно бы от рождения и до смерти знать свой театральный дискус. Маргошечка, я никогда не устану читать твои письма, это не поза и не фраза, поэтому прошу не останавливай себя на таких отступлениях. Я буду всячески стараться отговорить дней 5-6 в конце мая для поездки к тебе. Ну, что ж, брат, пора. Крепко-крепко целую. Оказывается, многоточие – это ерунда, уж в этом я убедился. Володя».