Татьяна Фомина – От осинки к апельсинке. История самоисцеления длиною в жизнь (страница 7)

Ночью не могла уснуть, у меня все чесалось, но не от аллергии. Включила свет и увидела полчища тёмно-красных насекомых. Клопы были везде, я их давила, ложилась, но они опять меня кусали. Вся стена и постель были в кровоподтёках. Будила отца, безрезультатно – пьяного пушкой не разбудишь. Пришлось сесть в зале на стул и так просидеть всю ночь. Кошмарные воспоминания!

Очень не нравилась мне эта квартира, поэтому, когда отец сказал, что скоро отсюда съезжаем, я обрадовалась. Обмен устраивал участковый милиционер, который воспользовался служебным положением, нашёл нашу неблагополучную квартиру. И наличие трёх детей нисколько не смущало. Его жильё находилось на южной окраине города, рядом с горой и кладбищем. Называлось место – посёлок Монтажников, в народе – Монтажи.

Двухэтажный неблагоустроенный барак, печка, туалет, холодная вода в колонке. Я уже в десять лет носила оттуда вёдра с водой. Баня в соседнем микрорайоне под названием Чилим. Несмотря на это, новая квартира мне понравилась. На втором этаже, светлая, уютная какая-то.

Но жили мы в ней недолго. Через полгода я приехала из школы уже в другую квартиру, под нами. Опять тёмное, мрачное помещение без ремонта. С соседкой махнулись, как говорится. Когда было совсем холодно, не было дров, мы ютились в одной комнате семь человек. Вторая стояла пустая. Иногда у нас жил старший брат отца, дядя Саша, таёжник. Мы варили шишки в больших вёдрах и перебирали черемшу и грибы.

Если в то время можно было продавать жильё, папка точно бы это сделал. Спасибо Советскому Союзу за ограничения. Почему отец постоянно переезжал, и всё время в худшие условия? Потому что жил сегодняшним днём, будущее его совсем не волновало. «Будет день, будет пища», – любил повторять он. Такой дзен-буддизм. Где здравый смысл и забота о будущем своих детей? А нету, зелёный змий сильнее его любви к нам. Сейчас напьюсь, а завтра хоть трава не расти. По-своему отец нас любил, конечно, никогда не бил и ничего не запрещал. Но на наших глазах издевался над мамой и мачехой, что было не менее страшно.

Когда мы жили на Монтажниках, у меня часто возникало ощущение оторванности от города. На отшибе, с краю, со своими порядками. Мне постоянно хотелось в середину, в гущу. За спиной нашего дома начиналась гора, которую мы называли Лыской. Она наводила на меня ужас, как будто нависала лично надо мной и давила своей махиной.

Тревожность навевало и соседство со Злобинским кладбищем. Мы часто туда ходили, особенно на Пасху и Родительский день. И как бы дико это не звучало, собирали там урожай. Набирали полные пакеты конфет и крашеных яиц. Потом ели их несколько дней.

Чувство брезгливости у нас практически отсутствовало. Маленькими ели семечки, которые щёлкал нам отец. А он и пьющий, и курящий, изо рта далеко не фиалками пахло. Интересно, что мои младшие дети очень брезгливы, нельзя даже сделать глоток из их чашки. Какие-то крайности в нашем роду.

Отцу в детстве тоже было несладко. Они с Сашкой были довольно хулиганистыми пацанами, поэтому им часто доставалось от матери, бабы Поли. Била она их нещадно, куда прилетит, армейским ремнём с металлической бляхой. Папка её очень боялся, но уважал и любил. Типичная связь жертвы и палача.

Дед Никита, папкин отец, напротив, был сдержанный мужчина, инвалид ВОв, пацанов не трогал, но они этого не ценили. В минуты обиды папка говорил, что нет на нас бабы Поли, непоздоровилось бы. Применяя насилие к своим женщинам, он таким образом, возможно, вымещал детскую обиду на мать. Конечно, это ожесточило его сердце, он стал невосприимчив к чужой боли.

Рассказывал, как в детстве отправлял котов во Владивосток. Кидал их с виадука на проходящие поезда. Мне невыносимо было это слушать. Мы с Серёжкой обожали котов, они всю жизнь рядом с нами, и не по одному. Думаю, что своей любовью и заботой мы отчасти компенсировали папкин грех.

Очень любил отец хвастаться и эпатировать. Говорил, что остался октябрёнком – его исключили из пионеров за какую-то выходку. А пить, курить и гулять по бабам начал одновременно – в семь лет! Свою единственную в школе четвёрку папка неожиданно получил по английскому. Всегда прикалывался, как обманул учителя, читая стишок, записанный для него русскими буквами кем-то из одноклассников.

Среди его друзей было много судимых, однако отца эта участь удивительным образом миновала, несмотря на буйный нрав. Иначе я бы никогда не смогла попасть потом на службу в милицию. Запятнанных криминальной роднёй туда не берут.

Какие только колоритные личности не появлялись у нас дома! Всегда выясняли, кто кого круче. В девятом классе я подралась с одним из таких. Галдели, мешали писать сочинение. Моих просьб слышать не хотели, ну я и распсиховалась, сказала крепкое словцо, один полез ко мне с кулаками. Я была ловкая девчонка, увернулась и надавала ему по голове. Он рассвирепел и вцепился зубами в мою руку. Нас долго не могли разнять, причём больше меня, а затем я вся в слезах побежала через два квартала к телефонной будке вызывать милицию.

Не успела я вернуться, как она приехала и забрала всех вместе с папкой. А меня успокаивала одноклассница Лариса, живущая по соседству. Отец укорял потом, зачем я вызвала милицию, опозорила его перед корешами, а местная братва стала относиться ко мне с опасением, говорили, что я вредная. А я и рада, что после этого они стали гораздо реже у нас собираться.

Блатные, вместо имен клички, в наколках, ботают по фене, фу! Поэтому терпеть не могу мат, шансон и татуировки, для меня это атрибуты зэков. Отца они звали Пикерей, а нас пикерятами. Это странное прозвище приклеилось к нему в детстве, он вместо слова «теперь» говорил «пикерь».

Особенно мне не нравился один папкин друг, по кличке Лялев, тоже сидевший. В своё время ему выпала честь нести меня из роддома, т. к. отец сильно напился тогда от счастья. И этот факт давал Лялеву право доставать меня, делать недвусмысленные намёки на сближение. Масляные глаза, слащавая речь и выступающий вперёд подбородок – препротивное сочетание. В девяностые он опустился, стал бомжом.

У папки тоже были наколки. Особенно запомнилась мне одна. На левом бедре выбито: «люди», на правом – «враги». Психологи бы сказали про нарушенное доверие к миру. А это одна из базовых потребностей человека. Он так себя и вёл, противопоставляя всем. Ценил силу и наглость, воспитанность принимая за слабость. И нас учил жесткому противостоянию, лучшая защита – нападение.

Но с другой стороны, любил повторять: «Бьют – беги, дают – бери!» Презирал богатых: «Мы сало, мясо не едим. Деньги – пыль!» Но мог часами выцыганивать у меня рубль, который сам же и дал. Я в бешенстве, с оскорблениями и слезами на глазах бросала в него монеты, но ему было всё равно. В такие моменты я хотела его убить, и почему-то топором. Расшатывал нам психику конкретно.

Папка: светлая сторона личности, хотя отчасти

Но иногда папка бывал и трезвым. Заботился о нас, как мог. Собирал пустые бутылки, чтоб купить поесть. Когда сносили деревянные дома в посёлке Первомайский, бродил по ним и приносил что-нибудь съестное или просто интересное, игрушки например.

В начале своего взрослого пути папка недолго работал на судостроительном заводе. Мне очень хотелось, чтобы он был именно рабочим завода, т. к. идеальный образ отца у меня хорошо ложился на актёра Николая Рыбникова. «Высота», «Весна на Заречной улице» были одними из любимых фильмов.

Потом папка устроился на работу в трамвайно-троллейбусное управление, сокращенно ТТУ. Он с бригадой прокладывал рельсы, был монтёром пути. Когда мы с братьями видели его жёлтую спецмашину, то кричали: «Папкина машина, папкина машина!»

Но чаще всего отец работал в магазинах. Грузчики нужны всегда. Папка магазины называл по номерам: 25, 11, 36. Нам иногда что-нибудь оттуда перепадало, ведь было время тотального дефицита. Но я стыдилась, что он грузчик, потому как в начале года классный руководитель заполняла журнал и громко проводила опрос, где у кого работают родители. Мои одноклассники смеялись надо мной из-за этого.

Несмотря на то что отец плохо учился в школе, он очень любил читать. Особенно толстые книги, эпопеи о жизни сибирской деревни типа «Половодья» А. Чмыхало или «Вечного зова» А. Иванова. Мы с Сергеем тоже пристрастились к чтению с папкиной лёгкой руки. Ещё отец повесил на стену политическую карту мира, и мы часами играли в города. Так выучили географию.

Старый чёрно-белый телевизор «Рекорд» часто ломался, поэтому папка рассказывал много историй и сюжетов кинофильмов. Память у него была отменная, помнил малейшие подробности. Любил поговорки, прибаутки: «Сколько ниточке не виться, а конец всё равно будет». Или: «Близко локоток, да не укусишь». Ещё часто упоминал город Барнаул, как кудыкину гору. Там у него стояли шестнадцать бочек винегрета почему-то. Такой своеобразный юмор.

А как он готовил! Из самых непритязательных продуктов умел соорудить классное кушанье. Даже картошку мог так пожарить, что пальчики оближешь! Только одно блюдо нам не нравилось – комы́. В комочки простого теста засовывают кусочек свежего сала, затем отваривают. Сало получается варёное, невкусное, мы съедали только тесто, макая в растопленный маргарин.