Татьяна Фомина – Неожиданное отцовство. Инструкция не прилагается (страница 12)
— Я тоже тебя люблю. — Превозмогая адскую головную боль, гляжу на экран, но лицо Юли расплывается перед глазами, и я прикрываю веки.
Мне понадобилось время, чтобы никак не реагировать на одно только имя Ларионова. Я запретила себе о нём думать, вычеркнув из жизни.
Он «напомнил» о себе позже, когда я родила дочь.
Порой я очень жалела, что не поставила в её свидетельстве о рождении в графе отец прочерк, или не написала выдуманное имя. Имя, которое не отзывалось бы эхом в моей голове, не вызывало бы мгновенную, хоть и тщательно скрываемую, дрожь. Имя, которое не ассоциировалось бы с той бурной, короткой, и, как оказалось, такой разрушительной главой моей жизни.
Я научилась говорить «отец Юли», как говорят о погоде, о пробках, о чём-то совершенно нейтральном и не имеющем ко мне никакого отношения. Но внутри всё равно что-то сжималось. Словно я пыталась удержать в кулаке песок, и он, предательски ускользая, царапал кожу.
Внутренняя честность и противная сознательность, понимание, что ложь — это плохо, не позволили мне записать отцом другое имя. Но я никогда не думала, что мне придётся снова столкнуться с Ларионовым, к тому же при таких обстоятельствах.
— Вот чего ты так разволновалась? Из-за гусеницы что ли? Так их едят в Мексике и Таиланде. Настоящих! А здесь всего лишь детский шашлычок. — Василькова встаёт на защиту Стаса, проверяя у меня пульс. — А у тебя из-за «гусеницы» пульс как у бегуна после марафона.
Только гусеница не имеет никакого отношения к моему учащённому пульсу.
Есения вызывает медсестру, и мне ставят ещё один укол.
— Эрика, тебе сейчас лучше поспать, и ни о чём… Слышишь меня? Ни о чём не думать, — повторяет.
— Подожди, — прошу, с трудом поднимая тяжёлые, словно налившиеся свинцом, веки. Боль отступила, но меня начало клонить в сон. — Еся, один вопрос.
— Какой?
— Как ты нашла его?
— Ох, ты ж, господи! Этот вопрос не может подождать до утра? Давай, ты сначала поспишь.
— Не может.
— Неужели, это так важно?
— Да. Я хочу знать. Сейчас.
— Ма́львина, ты ужасно невыносимая пациентка!
— Прости. Скажи, как ты нашла Стаса?
— На самом деле мне просто повезло. Его мать, Ларионова Лариса Антоновна, работает лаборантом в нашем рентген-кабинете.
Что-о?!
Глаза сами округлились от такого неожиданного поворота. Вот уж действительно, мир слишком тесен.
— Так ты с ней знакома? — Губы слушаются плохо, а мозг отказывается соображать, практически полностью отключаясь.
— Не то, чтобы тесно, но, разумеется, мы пересекаемся. Не часто, но бывает. Обычная баба. С гонором, правда. Не без этого. Кстати, я, кажется, и сына её видела, правда мельком. Знала бы я тогда, что он папаша нашей Юляшки… — Есения осуждающе качает головой. — Ох, Ма́львина, всё-таки ты та ещё партизанка!
— И что, ты её прямо вот так и спросила? — игнорирую очередной упрёк в мою сторону.
— Нет, конечно! Пришлось придумывать на ходу, пришла ли им повестка на сборы. Шокировала, естественно. Она растерялась и сначала сидела, как рыба без воды, а потом из неё просто полился поток информации. Она призналась, что ничего не знает, и что её сын сейчас живёт отдельно в новом микрорайоне, и рассказала мне чуть ли не всю его биографию. Тогда я поинтересовалась, как там район и какие цены на жильё, потому что тоже ищу квартиру для съёма. Вот она мне и сообщила, что в этом же доме, прямо над ним, сдавалась однушка. Но сдаётся она сейчас или нет, она не знает.
Неужели всё так просто?
— Еся, ты… Ты сказала ей… про Юлю?
— Знаешь, сначала я очень хотела её «обрадовать». Честно. Всё-таки она бабка как-никак. Но потом решила, что… Впрочем, это неважно, — отмахивается, явно не договаривая.
Я чувствую, что вот-вот отключусь, поэтому не настаиваю. Надо не забыть… Но что? Теряю мысль.
— Еся, что ты ей сказала? — требую повторить, потому что соображаю плохо.
— Ей — ничего. Я позвонила тёте Гале, назвала ей адрес Станислава и попросила оставить ему мой номер телефона на всякий случай. Всё. Сейчас спи. Потом будешь со всем разбираться.
— Не говори ей ничего, пожалуйста.
— Вот опять ты за своё! Сначала ты скрываешь дочь от отца, а теперь не хочешь, чтобы о ней узнала бабушка? Эрика, ну кто так делает?
— Я…
— Да, именно ты!
— Нет…
Я никого не скрывала.
— Знаешь, дорогая, при всём моём уважении к тебе и Юле, но Станислав не производит впечатление последнего мерзавца. Я не знаю, что между вами произошло, но уверена, он, наверняка, не остался бы в стороне, если бы знал о твоей беременности.
Слова Есении звучат приглушённо, словно пространство искажает звук.
— П-почему ты решила, что он ничего не знал о моей беременности? — После каждого слова мне приходится делать передышку, из-за чего фраза получается растянутой. — Всё. Он. Знал… — простреливает сознание грустная мысль, прежде чем я окончательно отключаюсь.
Глава 13
Нет?! Что значит «нет»?! Вы только посмотрите-ка на неё!
Резко встаю с дивана, на котором сидел рядом с Юлей, и подхожу к окну, злясь на её мать.
Не хочет она разговаривать! Конечно, не хочет, потому что придётся ответить, почему я узнаю о Юле спустя пять лет! Хорошо, что вообще узнал!
Меня так разозлил отказ Эрики, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не забрать у Юли телефон и не высказать её маме всё, что я думаю. Но вовремя вспоминаю, что Эрике сейчас явно не до моих претензий.
Опираюсь ладонями на подоконник.
Это же Эрика. Она никогда не делает того, что считает лишним.
И это ещё больше выводит из себя.
Вот только разговаривать ей со мной придётся!
Смотрю в окно, и случайно замечаю знакомый женский силуэт, от которого волосы на спине встают дыбом, как иголки у дикобраза.
Через детскую площадку твёрдым шагом в сторону моего дома решительно направляется… Мама?
Пялюсь, как идиот, в надежде, что мне померещилось. Даже глаза тру. Но нет, не померещилось.
Твою ж, мать! Её только здесь не хватает!
Чуть ли не отпрыгиваю от окна, как будто это мне чем-то поможет.
Какого чёрта она здесь делает?
Взгляд хаотично мечется по комнате.
— Тётя Есения сказала, что маме нужно отдохнуть, — сообщает мне Юля, и я фокусирую внимание на девочке, как на единственном островке спокойствия в бушующем море моих тревог.
— Хорошо. — Пусть отдохнёт. Пока. — Юля, ты любишь играть?
— Да, — отвечает с осторожностью.
— Давай поиграем с тобой в… «прятки»?
— Кто будет прятаться? Ты или я?
— Мы! Идём обуваться.