Татьяна Фильченкова – Глиняный род (страница 5)

– Теперь и работать не смогу.

– Не кривляйся. – Ретиш присел рядом, зашептал на ухо: – Идём, там расскажу, чего ночью услышал.

Зрин тут же выпрямился, сбежал с крыльца, собрал раскиданные вчерашним ветром садки.

– Куда собрались не евши? – из дома вывалился Умир. Спросил, зевая: – Опять чего затеяли?

Зрин помахал садками:

– К реке сбегаем. А поесть пусть Медара на добычное принесёт, мы после сразу туда.

Умир подобрел:

– Дело хорошее, давно рыбы на столе не было. А корзины сегодня оставьте, лопаты возьмите. Мокрую глину не унесём, раскидаем пока, чтобы просохла.

Только отошли от дома, как Зрин подступил с вопросами:

– Ну? Чего слышал? Сказывай!

– Погоди, подальше уйдём, вдруг кто услышит, – хитро улыбался Ретиш. Очень уж забавляло его нетерпение Зрина, будто это Ретиш был старшим, а не он. Только в ивняке сжалился над братом и открылся: – Благожа Медару после себя родовицей сделает.

Зрин встал как вкопанный. Смог лишь выдавить:

– Как?

Ретиш передал всё, что слышал ночью. Зрин слушал не перебивая. После долго молчал, покусывал губу. Наконец спросил:

– И когда?

– Не знаю. О том не говорили. Ну уж, верно, не скоро. Какая хранительница из Медары? Ей шестнадцать только.

– Но и не долго. Родуша ей до откровения род передаст, иначе не успеет.

– Зрин, а что в откровении? Почему никто предназначенного исполнить не может?

– Не знаю. Может, муки такие, что и не выдержать.

Ретиш ковырял босой ногой мокрую землю, набирал воздуха грудью и выдыхал. Всё же выговорил:

– Я думал о муках. Неужто не лучше одному претерпеть, чем всему роду гибнуть? Я бы претерпел.

– Значит, там такое, что не вытерпеть.

– Вот бы знать что. Как думаешь, Умир скажет, когда ему откроется?

– Не скажет. Никто не сказал. Идём уже, а то остальные скоро соберутся, нас хватятся.

До реки заглянули на место вчерашней битвы. По всему оврагу дождь нанёс глины с добычного места, от зудя только холмик остался. Раскидали его ногами и побежали ставить садки.

На том берегу чужаки с топорами на плечах отправились к лесу.

– Строиться будут, – сказал Зрин, будто Ретишу самому разума не хватило бы смекнуть.

– А то не понятно! – проворчал он и добавил: – Как они ночь под дождём пережили?

– Не размокли, как видишь. И не наше это дело, родовики сказали не лезть к ним.

Глину кидали до полудня. Спины и плечи горели от тяжести лопат, ещё и солнце припекало по-летнему. К обеду так умаялись, что в дом не пошли, отправили Медару за едой. Она принесла горшок с горячей кашей и кувшин холодного сбитня из погреба, сама есть не стала, присела в тени под ветвями ивы и закрыла глаза.

Как снова принялись за работу, к добычному месту заявилась старшая челядь ведуньего, хлебного и железного родов. Среди парней и девиц виднелась алая верховица неразумной Отрады. Все встали у края, не решаясь спуститься.

– Как же тут пройти? Всю тропу глиной закидали, – развёл руками Нежан из хлебного рода.

– А чего вам тут ходить, работе мешать? – спросил Умир.

– Нам к реке надо.

– Так и идите на лодочный берег.

– Оттуда не видно. Хотим посмотреть, как чужаки обживаются.

– Чего глазеть? Родовики наказали не лезть к ним.

Емве, сын ведуна, спустился по склону, ступил было в глину и тут же увяз чуть не по колено, запачкал белые онучи и еле вытянул пле́тень.

– Развезли месиво! Вот уж и правда грязюки, – скривился он.

– Скоро все за зудями на поклон к грязюкам пойдёте, – усмехнулся Умир.

Ретиш со Зрином переглянулись, взяли по комку сырой глины и запустили в Емве. Ретиш целил в лицо, но промазал, только ухо задел. А вот Зрин попал в грудь: на белой рубахе Емве растеклось рыжее пятно. Сын ведуна рассвирепел, кинулся было на Зрина, но не решился вновь ступить в глину.

Нежан сказал примирительно:

– И правда, не стоит работе мешать. А ну, отцам донесут? Идём к лодкам.

Емве зарычал сквозь зубы и мотнул головой. Тут вперёд вышла Отрада:

– Братец, не ярись. Сейчас шепну им откровение, так они нас не только пропустят, а на руках перенесут.

Она посмотрела на Ретиша и подманила его пальцем.

– Подойди. Или боишься? – спросила насмешливо.

– Ничего я не боюсь, – проворчал он и пошёл следом за Отрадой за ивовый куст. – Ну, что за откровение?

Она обернулась, хитро сощурилась и прошептала:

– Я знаю, что вы вчера слепили зудя-человека и рубили его.

– Откуда знаешь?! – ляпнул Ретиш, тут же прикусил язык, да поздно было.

– Открылось мне, – улыбалась Отрада.

– Врёшь! Подсмотрела! Или отцу твоему открылось.

Отрада сложила руки на груди, совсем как разумная, и пропищала:

– Больно надо бегать за вами, подглядывать. А если бы отцу открылось, он бы вам этого не спустил, уже обрил бы. Но узнает, если не пропустите нас.

Говорила тоже как разумная. Ретиш позавидовал даже – сам он не умел так быстро смекать, но никогда бы в этом не признался. Подумав немного, спросил:

– Почём мне знать, что не скажешь после?

– Зачем мне попусту отца гневить? Ему не понравится, что сразу не призналась. А вот если не пропустите, я Емве шепну. Видал, какой он сердитый? Чтобы вам отомстить и отца не убоится, и меня выгородит.

У Ретиша руки чесались, так хотелось сдёрнуть с неё платок. А ну как волосы под ним? Откуда бритой голове ума набраться? Но сдержался, проворчал в ответ:

– Надо со старшими потолковать.

Умир, услыхав, чем пригрозила Отрада, цокнул языком с досады. Пробормотал:

– Аукнулись забавы ваши… Медара, что скажешь?

Медара не ответила. Она так и пряталась в тени.

– Точно не донесёт, если пропустим? – сомневался Зрин.

– Не донесёт. Иначе ей от Сувра достанется, что смолчала, – успокоил его Ретиш.