Вы не виноваты. И он не виноват, как не виноват клоп, что он пьет кровь: он не может быть другим.
Ричард Бах в книге «Иллюзии» приводит хороший пример: представьте себе вампира, он подходит к вам и начинает пить у вас кровь из горла. Вам интересно познать загадку его души? Зачем он пьет кровь? Может быть, он хороший, но просто больной, и пьет ее неосознанно? А может быть, он специально вас охмуряет, чтобы выпить вашу кровь? Но вам не надо в этом разбираться, уж во всяком случае, не в данный момент, вам нужно просто спасать себя!
Хотите ли вы жалеть вампира и кормить его до конца вашей жизни, пока вы просто не загнетесь от потери энергии? Хотите ли вы разгадать загадку нарцисса?
Не стоит. Оставьте его наедине со своими проблемами. Это самое лучшее, что вы для него можете сделать. Оставшись без источника энергии, он вынужден будет искать пути спасения уже себя, и, может быть, когда-нибудь в один прекрасный день сумеет все-таки измениться.
Романтика смерти. Как распознать за ней нарцисса?
(от редактора)
Мы хотим предложить вашему вниманию одну очень поэтичную зарисовку.
«Однажды я ехал на автобусе, в дождливый день, и на одной из остановок увидел девушку со скрипкой в руке, сидящую на остановке под навесом. И вокруг нее – никого. Это и была – Она. Наши взгляды пересеклись буквально на мгновение, но это мгновение до сих пор, спустя уже пять лет, стоит у меня перед глазами, словно впечатанное в самом потаенном сне. У нее были обреченные, но такие прекрасные глаза – с них словно лилась грациозность исступленного отчаяния. Большие и темные, они притягивали, как притягивает темная пропасть, они настойчиво приглашали за горизонт – в них виделся утомленный закат и надломленный мир, содрогающийся от холодной интимности, от близости двух смертников. Ее губы, подчеркнутые и изумительно правильной формы, подрагивали в такт дождю. Её темные, как грозовые облака, волосы, обмоченные дождем, обволакивали овал лица, подчеркивая его сотрясающую хрупкость, язвительную бледность, античную симметрию и печать страдания, способного остановить время. Время действительно остановилось. Это был сон, и я проснулся, ошарашенный, обожженный и покинутый, уже проехав остановку. Не выйдя к ней. Не познакомившись. Я не знаю, кто она, что она думала и чувствовала в этот момент – это мне не интересно и не важно. Важно то, что видел я, как художник. Это была „Она“– воплощенная принцесса смерти. И я навсегда запомнил ее, хоть и видел лишь миг».
Если вы – женщина, то хотели бы вы быть героиней этой зарисовки? Хотели бы вы, чтобы мужчина посвятил ее вам?
Возможно, вас тронул по-декадентски изысканный стиль этого посвящения (хотя литератор нашел бы, к чему придраться). Мы же хотим обратить ваше внимание на некоторые детали и образы, звучащие в нем. «Грациозность исступленного отчаяния», глаза притягивают «как притягивает темная пропасть», «утомленный закат и надломленный мир, содрогающейся от холодной интимности, от близости двух смертников», и тому подобное… Далее выясняется, что мысли и чувства девушки прозаику абсолютно «не интересны и не важны» – «важно то, что Я видел, как художник». Собственно, зачем ей мысли и чувства? «Она – воплощенная принцесса смерти». Надо думать, в объятиях автора этой зарисовки (сиречь в «холодной интимности» и «близости двух смертников») мыслить и чувствовать ей было бы незачем, да и оставалось бы все равно недолго.
А ведь как подчас женщин, поэтов и художников завораживает темная магия подобных слов!
Сей опус принадлежит уже знакомому нам нарциссу Владимиру, с которым мы встречались в книгах второй (глава 2) и четвертой (глава 1). В этом фрагменте он пытался передать свою исключительную разборчивость в вопросах женской красоты. Если вы считаете, что подобный поэтичный стиль соответствует столь же поэтичным чувствам к даме, то дадим самому Владимиру разъяснить, что именно он чувствует (ниже приведен фрагмент из его письма к матери):
«Я обратился к психотерапевту после полутора лет мучений на тему того, что я ничего не чувствую, я не испытываю и не способен испытывать никаких глубоких чувств и привязанностей к другим, что я, черт побери, не способен любить! Сам по себе факт, что мне никого не жалко и на всех наплевать, не вызывал у меня тревоги; а вот сопутствующее ему чувство тотальной внутренней пустоты, скуки, выжженной изнутри пустыни, осознание какой-то своей чувственной ущербности, словно мне ампутировали «душу» – это тревожило. Что я только не делал, чтобы «пробудить в себе чувственность»… Пытался пробудить её через физическую боль – прижигал руки и тело окурками, резал руки. Пытался пробудить через алкоголь, и даже искал психоактивные вещества. Пытался пробудить через религию – даже два раза проходил Исповедь и Причастие. Пытался пробудить через музыку и поэзию, но чувствовал себя только хуже и хуже.
Осознал я эту свою проблему, когда встречался с Леной, хотя девушка здесь совершенно ни при чем. Я точно знаю, что был таким и до встречи с ней – просто иногда нужны какие-то внешние события, чтобы пробудить внутренние склонности. Поразительный для некоторых цинизм я показывал задолго до знакомства с ней, а цинизм есть ни что иное, как дефицит эмпатии, сочувствия, умения чувствовать что-то к другим. Так как я не испытываю и не могу испытывать никакого чувства вины, то я не стану использовать слово «виноват» – я скажу лишь, что причиной разрыва с ней был я сам, и только я. Потому что я ЗАВИДОВАЛ её способности любить, ну и вообще что-то чувствовать по отношению к другому! Способность чувствовать казалась мне пропуском в какой-то волшебный мир романтической любви, которой я всегда жаждал по отношению к себе, но которую не мог испытать сам. Я всегда хотел, я остро нуждался в том, чтобы меня любили, чтобы все было красиво, чтобы все было, как в сказке – но сам я оставался холоден, сух и пуст. Я умел красиво писать, говорить, красиво обманывать, но все мои слова были карточным домиком чистейшей, кристаллической, отвлеченно-холодной лжи о любви. Я чувствовал свою неполноценность, ущербность в том, что не могу почувствовать то, что очень хочу почувствовать, и не только к ней – ко всем, к любой. Она стала мне не возлюбленной, но соперником, конкурентом. Кто умнее? Кто красивее? Кто лучше пишет стихи? Я во всем хотел обойти ее непременно и немедленно, чтобы почувствовать облегчение. Естественно, что отношения, основанные на непрекращающейся войне, конкуренции, изматывающем соревновании каждую секунду, основанные на зависти, чувстве мести и злобы, основанные на удовлетворении тщеславия – долго не продержатся. Я помню это ощущение томления, скуки и отчаяния, кровавая смесь на губах. Я чувствовал, что моя кровь отравлена, что в ней словно плавает желчь, вязкая и липкая похоть, а потом – кромешная тьма, рак души, пропасть, и эта пропасть сквозит в моем голосе, смотрит моими глазами, эта пропасть у меня в голове, и дыхание небытия в виде привкуса во рту. Я стремился прорваться к бытию, к волшебной, сказочной жизни, но уперся в леденящее стекло, перекрывшее любой кислород. Меня бросало в стороны, меня рвало душевной смертью, мои нервные припадки были конвульсиями давно умершей души, конвульсиями ее праха, истерическими танцами на её могиле. Меня вырвало, и Лена неизбежно уехала.
Когда она уехала, я бился в истерике не потому, что любил ее, а потому что потерял ту, что любила меня. Я очень любил любовь к себе. Это все, что я по-настоящему любил. И эту любовь я потерял. Меня бесило и шокировало, что меня – МЕНЯ! – могли бросить, что меня больше не любят, что я потерял контроль над человеком. В последующем меня это также бесило, но все меньше и меньше, по мере того, как я оттачивал навыки соблазнителя и манипулятора (в чем у меня открылся настоящий, подлинный талант).
Я очень быстро отошел, когда нашел ей замену. Потеряв и замену, нашел еще одну. Я понял, что могу находить и обольщать девушек так, что они будут любить меня самозабвенно, что они будут восхищаться мной и боготворить меня, что я смогу менять их, как перчатки, если захочу, а то и вовсе иметь несколько и много за раз, и заставить их смириться с этим положением, потому что я – восхитителен! И я частично успокоился. Ведь я понял, что путь к вершинам магии, к вершинам неземного мира может лежать также и через любовь к себе и через ощущение полной, абсолютной власти над другими, над душами других… Я полюбил свою болезнь, я полностью и окончательно СЛИЛСЯ с ней».
Итак, автор романтического посвящения не чувствует ничего. Вообще ничего. Он просто не способен чувствовать. Он может чувствовать только зависть, месть и злобу – и из зависти соблазнить девушку, чтобы выместить на ней месть и злобу. Он сам об этом сказал. И романтическое посвящение является средством соблазнения и мести – не более того.
Впрочем, есть нечто, что замещает чувства – это неутолимый голод любви к себе, голод власти. А власть достигается, если суметь обольстить и влюбить в себя, и качать из другого энергию любви и страданий. Вот для этого и развивают нарциссы у себя литературные и прочие артистические таланты:
«Мне нужна любовь – мне нужно, чтобы меня любили. Чужой любовью, выраженной, явной, яркой – только ей я могу попытаться залить внутреннюю пустоту и скуку, влить жизнь в мои застывшие вены, разбавить энергией мою омертвелую кровь. Я не умею любить, но я помешан на внешних признаках любви, на эстетическом и мистическом антураже, на романтике. Всё должно быть красиво, изысканно, драматично и трагично. Великая любовь не может кончиться „спокойным браком“ – брак, быт и скука убивают страсть. Я же мечтаю о ночных аллеях парков Парижа, о встречах у могилы Оскара Уайльда на кладбище Пер-Лашез, о струях ночного дождя, кусающих раскаленные от поцелуев губы, о смертельном ритме танцующего пульса в ожидании встречи, о мимолетности, которая своей яркой вспышкой оправдает всю ту скуку, которая накроет нас потом своей вездесущей тенью. Я мечтаю об обожании, гладящем меня по щекам, о жертвенности, целующей глаза, о судорогах, украшающих расставание драмой будущих встреч. Я пытаюсь почувствовать красоту этой любви изнутри, напиться ею, утолить жажду жизни – но она, как мираж в пустыне, ускользает от меня. Я вижу только внешнюю красоту, я восхищен ей; но моя внутренняя воронка, моя пустота не может наполниться – ей всё мало, ей все надо больше, она, в конце концов, как гидра, пожирает все прекрасные моменты, оставляя лишь обломки воспоминаний, как увядающие цветы на разрушенной могиле. Я, компенсируя, вынуждал девушек тысячи раз признаваться мне в любви, в разных формах, я постоянно хочу слышать в отношении себя эти признания и восхищение. Но я, как запойный пьяница, не могу напиться тем, что люблю. Как наркоман, которому все время нужна большая и большая доза. Я люблю любовь к себе – и мне всегда будет мало наших встреч с ней».
