Татьяна Дубинина – Контракт на душу (страница 4)

Глава 6

Прошло ещё два года. На вилле «Орлиный утёс» воцарился ритм, который со стороны можно было бы назвать счастливым. Константин почти стал прежним — тем, каким его помнила Анна с самого начала. Он научился снова шутить, его смех, низкий и раскатистый, снова иногда звучал в коридорах. Он водил Леру и Юру, теперь уже шестилетних бойких близнецов, в подготовительную школу и на кружки, сам проверял уроки, строил с ними шалаши в саду и нырял с ними в море. Он был прекрасным, внимательным отцом. Почти идеальным.

Но почти — не значит полностью. Анна, наблюдающая за ним все эти годы, видела то, чего не видели другие. Его глаза. В минуты, когда он думал, что на него никто не смотрит, в них поселялась всё та же, непроходящая, тихая грусть. Как глубокое дно у спокойной на поверхности воды. Он ожил для мира, для детей, но какая-то важная его часть осталась рядом с памятью о Кате. Он научился с этим жить, но не расстался.

Работу он по-прежнему доверял Анне. Полностью. «Бесконечный горизонт» функционировал как швейцарские часы, и он, появляясь в офисе раз в неделю-две, лишь кивал, просматривая её безупречные отчёты. Часто, проходя мимо её кабинета, он останавливался в дверях и говорил, глядя на неё с той смесью уважения и глубокой, невысказанной благодарности, которая сводила её с ума:

— Знаешь, Аня, это было самое правильное решение в моей жизни. Взять тебя на работу. Ты спасла всё. Меня, детей, бизнес.

Она в ответ лишь улыбалась, опуская глаза в бумаги, чтобы он не увидел, как от этих слов у неё сжимается сердце. «Спасла всё. Кроме себя», — думала она.

И вот наступил день. Третья годовщина. Воздух на вилле с утра был другим — густым, тяжёлым, несмотря на солнце и смех детей, которых Мария Ивановна постаралась увести на целый день на пикник. Константин исчез в кабинете с утра. Анна знала, что там есть бутылка коньяка. Такая же, что и в прошлые разы. Она пыталась работать, но мысли путались. Вечером, закончив все дела, она поняла, что не может просто уйти. Она должна заглянуть. Сказать хоть что-то перед уходом.

Она постучала и вошла без ответа. Он сидел в кресле, в полумраке, при свете одной настольной лампы. Пустая бутылка лежала на боку на ковре. От него тянуло алкоголем и безысходностью.

— Константин Игоревич, я уезжаю. Вам хватит уже пить. Завтра утром детям нужен отец.

Он медленно поднял на неё голову. Его взгляд был мутным, но в нём тлела какая-то горькая искра.

— Уезжай, — просипел он. — Уезжай к своей нормальной жизни. Ты не знаешь не знаешь, что значит жить, когда половина тебя мертва. Когда самый важный человек в твоей жизни просто исчезает. И остаётся только эта дыра. Ты не знаешь.

Боль, которую она сдерживала годами, смешалась с яростью от его слепоты и выплеснулась наружу. Она сделала шаг вперёд.

— Не знаю? — её голос зазвучал резко, срываясь на высокой ноте. — Я-то прекрасно знаю! Я знаю, что значит жить с дырой внутри! Каждый день! Пять лет! Пять лет я люблю человека, который смотрит сквозь меня, как сквозь стекло! Который благодарен, как хозяин слуге, и не видит, что перед ним живая женщина, которая готова отдать за него всё! Вот что значит жить с дырой! С дырой надежды, которой никогда не суждено сбыться!

Он замер. Алкогольный туман в его глазах, казалось, на мгновение рассеялся, сменившись шоком. Он тяжело поднялся, пошатнулся и сделал шаг к ней. Он казался в этот момент ещё больше, заполняя собой всё пространство кабинета.

— Что?.. — выдавил он. — О ком ты?..

— О ТЕБЕ! — крикнула она, и слёзы, наконец, хлынули по её щекам. — О тебе, слепой, глухой, прекрасный идиот! Я влюбилась в тебя в первый же день! И с тех пор только и делаю, что люблю тебя! Помогаю тебе, спасаю твоих детей, целую твои раны, а ты ты даже не видишь меня!

Он смотрел на неё, на её трясущиеся плечи, на лицо, искажённое болью, которое он, кажется, видел впервые. Его рука, неуверенно, поднялась и коснулся её мокрой щеки.

— Откуда тебе, лесному эльфу знать о таких человеческих страданиях? — пробормотал он, и в его голосе была не насмешка, а изумление, смешанное с какой-то новой, пронзительной болью.

— Я давно уже не эльф, — прошептала она, закрывая глаза. — Я стала человеком. Со всеми своими проблемами. Своей безответной, никчёмной любовью.

Он наклонился. Его дыхание, с запахом коньяка, коснулось её лица.

— Как можно не любить тебя? — прошептал он, и это был уже не вопрос к миру, а к самому себе. — Такую маленькую. Такую сильную. Такую нежную. Такую красивую.

И он поцеловал её.

Это не был поцелуй утешения или благодарности. Это был поцелуй-взрыв. Поцелуй-отчаяние. Поцелуй двух одиноких душ, уставших от боли, нашедших на миг забвение не в алкоголе, а в другом человеке. В нём была ярость — против судьбы, против смерти, против самих себя. В её ответе — годы подавленного чувства, жажда быть наконец замеченной, хоть так, хоть в этом безумии.

Он притянул её к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Его руки, огромные и горячие, скользили по её спине, сминая ткань платья. Она отвечала с той же силой, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь к нему всем телом, пытаясь стереть границу между ними. Это было не любовью. Это было падением. Стремительным, головокружительным, страстным.

Они рухнули на широкий кожаный диван. Их движения были лишены нежности, в них было только жадное, отчаянное желание забыться, соединиться, доказать, что они живы. Всё происходило в молчании, нарушаемом лишь прерывистым дыханием и скрипом дивана. И когда пик этого отчаянного соединения был достигнут, раздался громкий, сухой треск, и диван под ними просел, сломавшись под их весом и неистовством.

Наступила тишина. Глубокая, томительная. Константин лежал, прижав её к себе, его лицо было упёрто в её шею. И через несколько секунд его дыхание стало ровным, тяжёлым. Он заснул. Вырубился, как отключённый прибор, обессиленный алкоголем, горем и этой странной, яростной близостью.

Анна лежала неподвижно, чувствуя тяжесть его тела, тепло его кожи. Внутри была пустота. Не радость, не триумф. Пустота и стыд. Для него это был лишь эпизод в море горя, ещё один способ забыться. Для неё — это было всё.

Осторожно, стараясь не разбудить, она выбралась из-под его руки, из обломков дивана. Поправила разорванное платье. Посмотрела на его спящее лицо — теперь умиротворённое, почти безмятежное, будто он нашёл наконец покой. Ей стало невыносимо больно.

Она вышла из кабинета, прошла по тёмному дому, села в свою машину и уехала к себе, в маленькую квартиру в Геленджике, которую она снимала все эти годы, но где почти не бывала. Она стояла под холодным душем, пытаясь смыть с себя его запах, его прикосновения, своё унижение. Но смывалось только мыло. Остальное — впитывалось навсегда.

А в кабинете, на сломанном диване, Константин во сне потянулся к пустому месту рядом и что-то пробормотал. Возможно, имя Кати. Возможно — другое. Но узнать это ему было не суждено. Утро должно было принести лишь похмелье, сломанную мебель и смутное, стыдное ощущение, что вчера он перешёл какую-то грань, но какую теперь не мог вспомнить.

Глава 7

К полудню следующего дня Анна собрала всю свою волю в кулак, взяла папку с неотложными документами и поехала на виллу. Дорога казалась бесконечной. Каждый поворот напоминал о ночи, которую хотелось стереть из памяти, но тело помнило каждое прикосновение, каждый поцелуй, звук трескающегося дивана. Она чувствовала себя опустошённой и обманутой. Обманутой не им, а собственными надеждами.

Она вошла в дом. Тишина. Дети с Марией Ивановной были на пляже. Она прошла к кабинету, постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

Константин стоял у окна, спиной к двери, в помятой футболке и тренировочных штанах. Волосы были всклокочены, плечи напряжены. Он обернулся, увидел её, и на его лице мелькнуло что-то вроде облегчения, смешанного с неловкостью.

— Анна. Хорошо, что ты приехала. Документы?

Он говорил обычным, слегка хриплым с похмелья голосом. Деловым. Отстранённым. В его глазах не было ни капли осознания, ни стыда, ни вопроса. Только усталость и туман.

— Да, — её собственный голос прозвучал удивительно ровно, будто кто-то другой говорил за неё. Она положила папку на стол. — Три контракта на подпись, отчёт по «Лазурному» за прошлый месяц. Всё срочно.

Он кивнул, подошёл к столу, начал механически листать бумаги. Потом, не поднимая глаз, произнёс:

— Вчера я, кажется, переборщил. Голова раскалывается. И мне снился странный сон.

Анна замерла, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Сон? — повторила она чуть слышно.

— Да. Бредовый какой-то, — он провёл рукой по лицу. — Будто бы будто бы ты была там. Или не ты лесной эльф какой-то, — он неуверенно усмехнулся, наконец взглянув на неё. Его взгляд был чист, как у ребёнка. Совершенно чист. — В общем, проснулся я тут, на диване. Который, кстати, сломался. От моего веса, наверное. Аня, скажи честно Мне надо худеть?

Он спросил это с такой искренней, почти детской озабоченностью, глядя на развалины мебели, что у Анны внутри всё оборвалось. Не гнев. Не боль. Полное, леденящее оцепенение. Он не просто не помнил. Он превратил её признание, её боль, их отчаянную близость — в «странный сон про эльфа». А диван сломался «от его веса». Воспоминания растворились, как дым. То, что для неё было землетрясением, для него оказалось несварением желудка.