Татьяна Дмитриева – Мозаика любви (страница 5)

– Карате?

– У-шу!

и сзади меня доносится радостное: «Вспомнил!». Мне нравится смотреть, как прыгают другие. Но нужно вставать и отрабатывать перекат.

Я тоже ограничиваюсь полутораметровым тренажером, и никто меня больше не заставляет прыгать с двух, да я бы и не стала. Очень не хочется переломать себе что-нибудь до основного прыжка.

В конце тренировки инструктор выбирает человека три-четыре, поругивает за не спортивность и как-то вяло советует хорошенько подумать. Я, конечно, в «группе риска». Но это уже ничего не меняет. Неужели я перенесла все муки сегодняшнего дня только для того, чтобы присоединиться к зрительницам? Ну, уж нет! Не дождетесь. Мы помалкиваем, и инструктор понимает, что никто из нас уже не откажется. Впереди нас ждут еще теоретические занятия, медосмотр, и долгое ожидание «у моря погоды».

Я чувствовала, что чем меньше любви оставалось между нами, тем сильнее он пил. Или наоборот? Потерпев неудачу в бесплодной борьбе с зеленым змеем, я стала просить Бога о том, чтобы он послал ему новую любовь, чтобы заполнить ту пустоту в душе, куда он заливает спиртное. Ведь он достойный, добрый и умный человек, неужели Господь допустит, чтобы он погиб, чтобы умерла его душа? Чтобы высохли его мозги?

И Господь услышал мои молитвы. Мой муж влюбился. Я не выдерживала никаких сравнений. Она была немного моложе, немного красивей, и уж, конечно, намного умней. Она никогда не была замужем, у нее не было детей, у нее не было и половины моих проблем. Он стал задерживаться после работы, приходил радостно возбужденный… и напивался еще сильней.

Лезть к нему с разоблачениями у меня не было никакого желания. Я уже знала, кто она, и благодарила судьбу, что послала ему такую женщину. Они подходили друг другу так, как могут подходить двое. У них были общие профессиональные интересы, она, к счастью, была намного практичнее его, что и требовалось для их выживания.

Понять, почему он стал больше пить, я не могла. Я обложилась книгами по мужской психологии. Книги были примитивные до зубовного скрежета, но по крупицам в моем сознании сложилась следующая картина: его порядочность, его представления о том, как мужчина должен относиться к своей семье, его давние клятвы в вечной любви, его привычка к устроенности и комфорту не позволяли ему сделать первый шаг. Мысль о возможном разрыве отношений так пугала его, что он задвигал ее на задворки сознания, упившись до беспамятства.

Те крупицы любви, которые еще теплились в моей душе, те глыбы взаимопонимания, которые возникают в процессе совместного преодоления трудностей, делали для меня очевидной необходимость разрыва. И инициатива должна была исходить от меня. Но решиться было тоже не легко. Воспоминания бередили душу, картины счастливых моментов нашей жизни наполняли ее теплом.

Вот нашей младшей дней десять от роду. Я в больнице, у меня отказала почка. Каждые три часа он приносит мне ее на кормление, успевает отвести в садик старшую, приехать ко мне с коляской и сумкой пеленок. Между кормлениями ему не хватает времени вернуться домой, и он дремлет на скамейке в больничном скверике у меня под окном, не переставая покачивать коляску, а вечером снова в садик, снова на кормление, искупать ребенка, уложить обеих, а утром все сначала. Огромная нежность заполняет всю меня и вытесняет физическую боль. Я выздоравливаю быстро и надолго, мы снова все вместе.

Вот мы заблудились в лесу. Старшей девять, младшей четыре, но старшая такая маленькая, а младшая такая большая, что их обычно принимают за погодков. Мы бродим по лесу уже десять часов, все устали, день начинает угасать. Наконец, мы выходим к чужой деревне, покупаем булку черного горячего хлеба и ломаем его на куски. Вкусно необычайно. Деревня стоит вдалеке от шоссе, и мы не можем сориентироваться. Нас подбрасывают на местном автобусе до ближайшей деревушки, стоящей на трассе, по которой можно вернуться обратно рейсовым автобусом. Оказывается, мы более чем в двадцати километрах от нашей деревни. Плюс пять километров от трассы. Последний автобус уходит без нас, так как мелочи, собранной по карманам, хватает только на одного взрослого и одного из детей.

Но четыре на два не делится! И мы решаем идти пешком все вместе. Это – наше общее решение. Поздний субботний вечер. Мимо изредка проносятся битком набитые легковушки. Больше всего я боюсь, что младшая попросится на руки, сил нет ни у меня, ни у папы. К тому же он сердит: конечно, заблудились из-за меня. Я пытаюсь тормошить девчонок, чтобы они не думали об усталости и о десятках километров впереди. Мы маршируем, горланя пионерские песни и солдатские марши, мы подпрыгиваем и хохочем. Дети не ноют. Они переживают веселое приключение. Мы ничего не боимся. Потому что с нами папа.

Каким большим может быть счастье! Такие моменты навсегда

остаются с нами, они тоже укладываются в мозаику любви.

В трудные моменты жизни, когда сам еще не можешь сформулировать словами, что ты чувствуешь, мне всегда помогают чужие стихи, и в те дни Ахматова более всего была близка мне:

И, как всегда бывает в дни разрыва,

К нам постучался призрак первых дней.

И ворвалась серебряная ива

Седым великолепием ветвей.

Нам, исступленным, горьким и надменным,

Не смеющим глаза поднять с земли,

Запела птица голосом блаженным,

О том, как мы друг друга берегли…

Развод состоялся по моей инициативе, после долгих уговоров, размена жилья и всех сопутствующих неприятностей. Конечно, всем занималась я. «Тебе нужно, ты и занимайся». Все было так не просто, но твердая внутренняя уверенность, что так нужно, позволила мне выстоять. Интересно, что после развода мы еще жили в одной квартире несколько месяцев, и не плохо жили!

Сначала он без конца ставил мне какие-то условия, выдвигал какие-то требования, но, поняв, что я соглашаюсь с любыми доводами, даже абсурдными, даже во вред себе и дочерям, запал у него прошел, и он расслабился. Видимо, чувство вины диктовало ему, что его должны гнобить, а ему следует защищаться. Но никто не нападал, и защита становилась явно излишней. Мы перестали ощущать взаимные обязательства, каждый стал вести себя естественно. Вернулось понимание, мы могли доброжелательно подтрунивать друг над другом и каждый над собой.

Все было кончено для нас двоих, и все начиналось заново для каждого из нас. Мы успели разорвать внешние путы до того, как ненависть переполнила наши сердца и выжгла там все живое. Может быть, поэтому мы остались очень близки, часто видимся, болтаем о детях, работе, общих знакомых. Теперь, когда вопрос пьянства не стоит ребром, мы даже можем вместе выпить вина. Иногда, когда нам нужна помощь, мы обращаемся к папе, и он делает, что в его силах. И очень радуется. Конечно, мы не сидим у него на шее.

Он стал самостоятельнее, меньше пьет, стал заботиться о своем здоровье. Он не женился, но не создает впечатление заброшенного, он ухожен и спокоен. Счастлив ли он, я не знаю. Трудно поверить, но мы никогда не говорили о его женщине – он боится сделать мне больно, а я делаю вид, что ничего не знаю. И конечно, мы никогда не говорим о моем любимом: я упорно делаю вид, что я одинока, и это тешит его мужское самолюбие. Вот такой любовный паритет.

***

Та, которую уже не «колбасит», спрашивает меня, что я загадала.

Я страшно удивляюсь:

– А зачем?

– Я загадала желание настолько невероятное, что, если я прыгну, то оно сбудется.

– Если очень хочешь, то оно и так сбудется.

– А если у вас нет желания, то зачем вы прыгаете?

– Просто у меня есть желание прыгнуть.

– Ну, ничего себе. Неужели вы больше ничего не хотите?

– Действительно странно. У меня все есть.

– Ну, такого просто не может быть.

– Еще как может.

Не знаю, понимает ли она меня, но заставляет задуматься на тему «какого рожна мне еще надо?». У меня отличная работа. Прекрасные дочери. Младшая проявила благоразумие, отказавшись участвовать в сегодняшнем мероприятии, и решив, что ей вполне достаточно двух сотрясений мозга. У меня есть любимый человек. Есть минимальный, но вполне достаточный набор материальных благ. Конечно, хотелось бы настоящего счастья дочерям, но они сами должны сначала понять, какого счастья они хотят, а то выпрошу им такого счастья, как я его понимаю, и сделаю их глубоко несчастными. Нет, об этом просить нельзя. Чего же я хочу?

Мне мало плавать, как рыба, я хочу летать, как птица? Ощутить парение наяву, а не во сне? Или доказать что-то самой себе? Уж чего я точно хочу, так это благополучного приземления своему Малышу. И я просто хочу прыгнуть. Я хочу знать, насколько правдивы рассказы тех, кто не может жить без неба. В чем его притягательная сила – в выбросе адреналина или в ощущении беспомощности перед лицом стихии, а, значит, единства с ней?

Фрагмент 5

Дети подрастали, старшая уже была вполне самостоятельной, младшая поступала в университет. Мы здорово пахали. Обе понимали – если не поступить на бесплатное обучение, то получение приличного образования становится весьма проблематичным. По некоторым предметам занимались с репетиторами, по некоторым упирались вдвоем, иногда страх заползал к ней в душу, и тогда я, пробормотав про себя: «Ну, уж нет!», успокаивала: «Ничего, Малыш, прорвемся!». И после зачисления я испытывала не просто радость, это было чувство освобождения, будто розданы все долги.