Татьяна Дивергент (Свичкарь) – Право на рай (страница 10)

Может быть, Саша пошел в эту сферу потому, что надеялся хоть что-то узнать о Фаине? Хотя бы из чьих-то воспоминаний, может быть, дастся в руки оборванная ниточка, выведет туда, где она сейчас…

В свободное время Саша нередко бродил по улицам. Его заносило в те районы города, где дворы напоминали колодцы, а дома уже еле держались от старости – и видно было, что вот-вот их снесут. Узкие улочки, запах сырости… Он говорил с этими домами – про себе, конечно, чтобы его не сочли за сумасшедшего. Касался ладонью шершавых стен, про себя спрашивал – не слышали ли они чего о Фаине?

Потом в городе решили прокладывать новую ветку метро. Так говорили. Шесть десятков домов шли под снос, так как не выдержали бы прокладки подземных путей. Начались обычные разборки. Циничные с одной стороны и отчаянно-бесплодные с другой. Люди, прожившие в этих домах весь век, сопротивлялись переезду, тем более, что деньги им всегда предлагали минимальные – только и хватит, что на убогое жилье где-нибудь на окраине.

Саша знал, что будет дальше. Людей всё равно выселят. Дома их снесут. На опустевшем месте построят элитные здания, которым никакая подземка не помешает. И продадут их втридорога.

Кто-то всё-таки смирялся и уезжал, другие говорили, что не покинут свои дома до последнего – пусть хоть бульдозером сносят вместе с ними. Речь шла о каменных строениях. Саша помнил, что когда собирались сносить дома деревянные, и люди проявляли подобную неуступчивость – жилье попросту сжигали. Кто это делал – Бог весть, концов так и не находили. Загорались дома всегда ночью, и бывали случаи, когда люди не успевали выбежать.

Один раз они спасли мать с детьми, а какое-то редкое лекарство для младшего ребенка не вытащили из огня. На другой день волонтеры дали объявление о сборе денег в соцсетях, чтобы купить этот препарат.

И теперь Сашу вызвали в один из подобных домов.

– Там бабка пропала, не приходит, а в комнате плачет ребенок, – объясняла по телефону взволнованная женщина, – Мы уже хотели дверь ломать, но решили сами не действовать. Пусть профессионалы. Чтобы нас потом не обвинили ни в чем плохом.

– Вы совершенно правильно сделали, – отвечала диспетчер, – Саша, съездишь?

Вскрыть замок в старой двери – не такой уж большой труд, и Саша не предполагал, что задержится надолго.

На этой улице он еще не бывал. Если бы Марго была жива, она объяснила бы ему, что это тот самый дом, и та самая коммунальная квартира, в которой они с Фаиной когда-то жили.

Женщина лет сорока в обтрепанном халате встретила его в подъезде.

– Бабка, – сказала она, – У нас живет поехавшая бабка. Честно, я согласна переехать только ради того, чтобы избавиться от такого соседства. Крыс она разводит. Представьте? Другие их травят, а она разводит… Весь дом провоняла своими пацюками… И сбегают они у нее -ф-фу…

Саша уже поднимался по лестнице.

– И вот мы ее предупредили, что вызовем санэпидемстанцию, или как это сейчас называется контора, и весь ее хвостатый контингент ликвидируем. Так она сегодня собрала тварей в лукошко и пошла на рынок. Людям, говорит, раздам. Раздаст она! Кто эту гадость в руки-то возьмет…. Знаете, вот каждый раз, когда она уходит из дома, я в глубине души, надеюсь, что она не вернется… не старуха, ведьма какая-то… И вот нет ее и нет, а потом слышим – в комнате будто плачет кто-то. Мы давай стучать, а там только всхлипывают. Тогда мы в МЧС и позвонили.

Саша машинально ответил словами диспетчера:

– Вы все правильно сделали.

– Вот и я так считаю, – обрадовалась женщина, – А может, когда вы дверь откроете, мы все-таки какую-нибудь службу вызовем, а ? Пусть в вашем присутствии комнату осмотрят, сфотографируют… И наложат на бабку какой-нибудь штраф за антисанитарное состояние.

– Там посмотрим. Эта дверь, говорите?

– Эта, эта…, – Саша заметил, что его окружает уже несколько женщин. Всё это были любопытные соседки. Видно, старушка не пускала их в свою комнату, и они не знали, что делается там, за дверью.

Он достал инструменты. За дверью было тихо. Саше потребовалось не больше минуты, чтобы ее открыть.

… Возможно, соседки сразу заметили и нищую обстановку, и погрызенную крысами шаль на спинке стула. Возможно. Саша видел только девочку, стоящую в глубине комнаты. Две короткие косы чуть ниже плеч, бумазейное платьице… Так одевали детей давным-давно. К груди девочка прижимала большую серую крысу, которая, кажется, и не пыталась вырваться.

Девочка была – вылитая Фаина, такая, какой он видел ее на фотографиях. Сходство было настолько полным, что он закрыл глаза.

– Это ж смотри ты! Ребенок!

– Откуда она ее притащила?

– Девочка, эта бабушка тебе родная, да? – загомонили за спиной соседки.

«Мы опять разминулись во времени», – хотел сказать Саша и не мог.

Вместо этого он спросил:

– Как зовут твою крысу?

– Это Люба, – сказала девочка, – То есть, ее полное имя – Любовь. Вот так…

Пещера

Даже те, у кого была плохая память на лица, её обычно запоминали сразу. У Маши были глаза разного цвета – один светло-карий, почти жёлтый, другой – голубой. И родимое пятно на виске. Небольшое, в форме кошачьей лапки.

Женя звал ее Муркой. Она – Маша, Маруся. Разные глаза, как у кошки, метка на виске. От Маруси до Мурки недалеко. Но это было Женькино имя для нее, никто после его не повторил.

Оказывается, они жили в соседних дворах. Но немножко разминулись во времени. Всего десять лет. В зрелые годы – ни о чем. В детстве и юности – целая эпоха. Она была еще ученицей «началки» с пышными бантами в коротких толстых косках, когда он окончил школу и поступил в вертолетное училище.

Он знал, что всё равно уйдет из дома – в их семье все мужчины были военными. Отец ждал, что сын поступит в военно-технический институт, до которого сорок минут общественным транспортом. А Женька хотел уехать на край света, потому что не мог смотреть, как отец бьет мать. Причем, даже когда Женька вырос, и мог бы скрутить отца в бараний рог, мать не давала за себя заступаться. Любила такой сумасшедшей любовью. И не было для нее минут слаще, чем те, когда отец, протрезвев, на коленях просил прощения.

Женька понимал, что рано или поздно или уб-ьёт отца, или сойдет с ума от этой больной жизни. Он и Достоевского потом никогда читать не мог, находя перекрестное эхо, в страданиях героев – и самых близких ему людей.

Окончив училище, он успел еще попасть в Афганистан, незадолго до того, как там всё кончилось. Вернулся без единого ранения, только много седины появилось. Но он был светло-русым, и окружающим это в глаза не бросалось. Просто волосы будто немножко подернуты пеплом. Ну и душа тоже.

Его позвали преподавать в родное училище, и он согласился.

А в соседнем городе открыли педагогический институт с особой направленностью. Тут вам и традиции старины, и духовность, и форма… И дважды в год непременно – балы. Один Рождественский, зимой, другой – на Троицу. Факультативом, но обязательным, в институте шли бальные танцы. Занимались весь год – уж у кого как получалось, не взыщите. И на бал прийти нужно было согласно дресс-коду: в платье – «в пол» в перчатках, а некоторые девчонки еще и веера брали. Вы тоже сразу представили себе девушек? И правильно, юношей тут было – кот наплакал. Ну математики еще, физики… Но среди филологов – девчонки сплошь.

На занятиях бальными танцами они допрашивали преподавательницу:

– На балу мы будем танцевать друг с другом, да?

Наталья Николаевна пожимала плечами, но говорила:

– Наверное, ректор что-нибудь придумает.

И ректор придумал. Договорился и сделала «заказ» в вертолетное училище, потому что военный – он должен быть не только «красивый и здоровенный», но еще обязан уметь танцевать хотя бы вальс.

Маша, она же Маруся, она же будущая Мурка, на бал идти не хотела вообще. Потому что неискушенные в старинных нарядах девчонки, не шили и не покупали себе платья вечерние, а как одна уцепились за свадебные. Вот это шик и блеск, лучше ничего быть не может. Кто-то одолжил такое платье у знакомых, кто-то взял напрокат, кто-то купил на Авито…Короче, только у них на курсе было двадцать четыре невесты, а место «фрейлинского шифра» можно было прикалывать надпись «Хочу взамуж».

Маша в ту пору вообще не любила подходить к зеркалу. Меченая, б—ин, или как Сережка Лобода говорил после каждой фразы «меченая, в натуре, кабаны..». Сколько раз ей хотелось удалить это чертово родимое пятно! Мама ее водила в больницу, когда ей было лет десять, но старенький дерматолог покачал головой и сказал: «Лучше не трогать. И вообще не загорать и не травмировать». У мамы вообще россыпь таких черных пятен шла наискосок по плечу, и мама боялась, что они переродятся. Она всегда боялась какого-нибудь жуткого диагноза. И с Маши взяла обещание – знак, данный ей от природы – не трогать: «Никогда… сколько будешь жить на свете… ради меня».

Значит, что мы имеем? Разные глаза как у кошки – плюс черное пятно. Какие балы, вы о чем? Маша и на уроках танцев была худшая. И опять же мама настояла – поедешь! Договорилась со своей знакомой, которая в доме культуры руководила театральным кружком. И та одолжила платье. Простое, голубое, шелковое, в пол. Настенька из «Морозко» носила, когда дошла от статуса "затурканной падчерицы" до «любимой невесты».