Татьяна Демакова – Роман Белый ангел. Глава 17. В Париж (страница 1)
Татьяна Демакова
Роман Белый ангел. Глава 17. В Париж
– О ла-ла! Сердце мое разрывается от печали! – невысокий человек в элегантном белом костюме стоял у вагонного окна. – Прощай, прощай, незабвенная! – по смуглым старческим щекам катились бисеринки слез.
Человек прижал руку к груди и застонал.
– Что с вами, месье? – напуганная Франсуаза вышла из купе, – я сейчас позову кого-нибудь из обслуживающего персонала.
– О нет, мадам! – пассажир достал из нагрудного кармана носовой платок, промокнул лицо, потом тщательно протер лысину, – разве вы не знаете, что люди бессильны перед ураганом чувств. Никто не утолит мою печаль отныне.
– Артист? Поэт? Сумасшедший? – мелькнуло в голове у Франсуазы. – Соседство с таким человеком явно будет беспокойным. А так о многом нужно подумать.
– Вот, видите, я вас напугал! – мужчина, словно прочитал ее мысли. – Да, я немного экзальтированная персона. Я ведь парижанин. И, знаете, привык к своему городу, как к родственнику, которому все прощается. А вот в Ниццу я влюбился! Пойдемте-ка, голубушка, я расскажу вам удивительные вещи про эту морскую жемчужину.
Франсуаза скрыла улыбку. Сколько раз за свою долгую жизнь выслушивала она восторженные излияния от постояльцев отеля в адрес завораживающего города, безмятежно раскинувшегося на заливе Ангелов.
– Последняя любовь по-особому сладка и мудра! – романтичный попутчик и не думал униматься. Видимо, он принадлежал к породе тех людей, считающих свои впечатления самыми верными. И поток его слов навряд ли остановился бы, узнай он, что сидящая напротив него женщина с седыми кудряшками, выглядывающими из-под соломенной шляпки, почти семьдесят лет живет в краю, где он пробыл всего две недели.
– Нет, вы послушайте, я вам сейчас все подробненько расскажу. Ах, эта набережная – Променад Англез! Идешь по ней, а бриз ласкает твои щеки. Величественные пальмы, они, ей-богу, помнят тех первых туристов. Знаете, да? Англичане не дураки были, что открыли это райское место для отдыха.
Потом парижанин перечислял другие авеню, маленькие улочки, рассматривал цветные открытки, причмокивая и бормоча:
– Жаль, дома лупу оставил. Ну, уж приеду, так насмотрюсь вволю. И это будет продолжением наслаждения. Я вам хочу сказать, что никто не умеет так упоительно вспоминать, при этом искренне печалиться или веселиться, как мы – французы. Мадам, вы так замечательно меня слушаете! Я вас умоляю, продолжим нашу беседу в ресторане.
И только после ужина, когда городские истории подошли к концу, беспокойный сосед спохватился:
– Ах, боже мой, мадам, я ведь не представился, старею. Честь имею – Клебер Гоше. Комедиант, художник, музыкант… в душе, – добавил после паузы. – А в реальной жизни финансист на пенсии. – Светлые глазки озорно блеснули под седыми пучками бровок. – И холостяк, между прочим. К несчастью.
Угомонился Клебер далеко за полночь. Несколько раз он вызывал проводницу, просил то минеральной воды, то отключить кондиционер, то заменить подушку.
– Ребенок, настоящий ребенок, – думала Франсуаза, лежа на кушетке и, изображая глубокий сон.
Но сна не было. Даже мерное покачивание вагона, дробный перестук колес не навевали долгожданного забытья. Беспокойные мысли колобродили в голове, как волны, в разгулявшемся море.
« В Па-риж! В Па-риж!» – звонко дразнили колеса, когда она впервые ехала туда семилетней девочкой.
Отец мог часами взахлеб восторгаться столицей, и девочка наивно верила, что Париж – это вечный фейерверк огней, карнавал цветов и улыбок.
Тот поезд из детства прибыл ранним утром на Лионский вокзал. Небо было зябко-серым, и моросил дождь. Невероятным казалось превращение медового вчерашнего лета на Лазурном берегу всего лишь за одну ночь в неуютную парижскую осень.
– Благодать! – зажмурился отец, – обожаю этот сырой воздух. В нем запах свободы и творчества. Мы с тобой, дочь, никуда не будем торопиться. Давай, к примеру, вглядимся в чудный силуэт старого доброго вокзала. Смотри, какая милая башенка! А резные часы… Слов нет, как хороши.
Отец явно пребывал в благодушном настроении после крепкого кофе с коньяком. А Франсуазе было зябко и неуютно в легком желтом сарафанчике, в новых лаковых туфельках, нещадно натирающих ноги.
И тут она увидела человека, которому было значительно хуже, чем ей. Худой, нечесаный старик лежал на старом одеяле. Видимо, и ему было холодно. Он постоянно отхлебывал из бутылки вино и ежился под курткой непонятного цвета.
– Привет, дружище! Чудесный сегодня день! – отец подошел к старику, достал из кармана брюк звенящую мелочь.
– Я вот дочь привез, хочу, чтобы она полюбила Париж, как я!
– Да, будь он проклят, этот кровопийца! – угрюмо откликнулся клошар.
Отец, словно и не заметил недовольного голоса.
– Счастливый ты, человек! Лежишь рядом с красотой. Да, «бель эпок», этот стиль одно из достижений человеческого гения. Пышная роскошь… Это ведь мотив самой жизни, где каждое мгновение наполнено цветом, линией, запахами.
– Посмотри лучше, у тебя девчонка дрожит, как гусенок, – старик с укоризной перебил отца. – Рассуждать красиво, вы все мастера. А ты вот, помоги нуждающемуся, да одень того, кто продрог. А то заладил, «бель эпок, бель эпок». От обжорства все это, от разврата.
Отец растерялся.
– Ну, я ведь вам дал денег. А девочке мы сейчас найдем что-нибудь тепленькое. Ты, правда, продрогла, милая? – он ласково заглянул Франсуазе в глаза.
– Ничего, папа, не волнуйся, – попыталась улыбнуться посиневшими губами девочка.
Но в накидке, связанной из овечьей шерсти и мягких ботиночках, почувствовала себя значительно лучше и уже опять готова была к новым приключениям. Франсуаза бросила благодарный взгляд на старика. Он ей подмигнул:
– Согрелась! Никогда не стесняйся говорить о том, что тебе плохо. Чутких сердец на свете мало. Ко всем стучать нужно громко…
– Это вам! – сделав реверанс, девочка положила рядом с бутылкой старика несколько хрустящих рогаликов, которые напекла ей в дорогу булочница, тетя Марго.
– На Монмартр! Дочь моя, мы с тобой отправляемся в замечательное место.
– Лепик! – прочитала Франсуаза на табличке. – А почему эта улица так называется?
– И сам не знаю, – пожал плечами отец, – когда-то была Императорской, потом ее почему-то понизили в звании и дали имя генерала. Где-то я читал, что вояка Лепик оборонял этот холм.
– А мы что на холме? – для девочки сюрпризы следовали один за другим.
То, прямо посреди улицы – крупная лестница. Чудно, да! По ней взбираться, словно в небо подниматься. То мельница, самая настоящая, как живая, махала крыльями.
– Запомни эти имена – Тулуз Лотрек, Ван Гог, Утрилло, Ренуар, – отец закинул рыжую кудрявую голову, – эти великие люди восхищались Парижем, как и ты сейчас. Свои впечатления они оставили потомкам.
Франсуаза пропустила мимо себя эти патетические слова. Детство живет своими ощущениями и не нуждается в авторитетах из взрослого мира.
Потом был Замок туманов. Над белым особняком кружилось загадочное облако. Подвижный сияющий воздух завораживал и придавал обычному серенькому дню загадочную таинственность всей вселенной.
– О! «Проворный кролик»! – вдруг радостно воскликнул отец, – здесь-то мы и перекусим.
В кафе было людно, шумно, душно. Жареную крольчатину Франсуаза есть наотрез отказалась. Она была уверена, что портрет именно этого зверюшки был запечатлен на вывеске.
Ох, эта знаменитая картинка. Большая кастрюля, а из нее выскакивает лопоухий кролик.
– Папаша Фреде, а ну-ка, сыграй нам что-нибудь эдакое! – пьяные посетители требовали музыки. Но гитарные переборы не могли заглушить рокот человеческих голосов.
Франсуаза устала. Она терла глаза, покрасневшие от сигаретного дыма. У нее щипало в носу, и хотелось плакать, а еще больше хотелось домой.
Наконец, отец спохватился.
– Ах, черт, нужно же еще устроить мою малышку на ночь! – он с сожалением покинул дружков по застолью и пообещал скоро вернуться.
Отель, в который они зашли, был обшарпанным и замызганным, но следы былой роскоши и помпезности присутствовали. На стене, оклеенной дешевыми обоями, потерявшими давно свой цвет, красовалось огромное зеркало в резной раме. На покосившихся, заляпанных чем-то жирным, дверях посверкивали вычурные золоченые ручки.
– Славно, да! Девочкам спать пора. А папу ждет ночной Париж!
Ночью Франсуаза проснулась. За окном жили неизвестные ей доселе звуки – шумели авто, перекрикивались торговки цветами и шоколадом, где-то далеко грохотал тяжелый поезд. Девочка всхлипнула. Зачем она здесь? Одна-одинешенька, в неприветливом чужом городе? Натягивая на плечики, негреющее, вытертое временем и чужими снами, тощее одеяло, девочка пыталась спрятаться от теней, которые беспокойно шевелились по углам.
Дневной калейдоскоп. Вокзал, важный и напыщенный, как толстый король. Мельница, словно заколдованная женщина, машущая в отчаянии деревянными руками. Запах жареной крольчатины, пьяные куплеты, – все это не отпускало в спасительную безмятежность сна. И через все картинки светились тоскливые глаза старика-нищего.
– Согрелась? – шепнул хриплый голос, как будто бы рядом.
– Нет, – Франсуаза затряслась и заплакала навзрыд.
Отец вернулся утром. Серый, помятый, с красными глазами. От него пахло чем-то таким невкусным, что Франсуазу затошнило.