Татьяна Демакова – Отель Белый ангел. Глава 19. Голубка (страница 1)
Татьяна Демакова
Отель Белый ангел. Глава 19. Голубка
По всей земле мела вьюга.
Зойка, хоть и шубу надела, тяжелую, черно-кудрявую, которую когда-то носила сама барыня, а потом Иосиф, сын скорняка Левитина, подогнал по хлипкой Зойкиной фигурке, и валенки натянула деревенские, просторные, а мороз все равно продирал. Она подскакивала, топала ногами, делала пробежки, крепко прижимая к себе завернутого в пуховые одеяла младенца.
– Я-то что, – рассуждала про себя нянька, – у меня кровь горячая, девка я закаленная, а вот за дитя боязно. А ну, как занедужит от холодрыги такой. Кроха ведь совсем. И что за слова нынче господа выдумали: режим, свежий воздух для роста и аппетита.
Зойка заглянула под уголок одеяла. За кисейной накидушкой посапывал розовощекий младенец.
– Сладкий мой, малинка нежная, – девчонка улыбнулась. – Ну ладно, так и быть, еще полчасика попрыгаю. Может, и вправду на морозе сон особый какой.
– Ой, мой голубь, загрустил, загрустил,
– На меня глядеть не хочет,
– Все словечки позабыл, позабыл,
– Мое сердце кровоточи-ит.
Она запела жалобным, слезливым голоском, так обычно в хороводе тосковали деревенские молодухи. Как они там все поживают? Дашутка, Марья, Лукерья…
Зойка живо представила деревню, где родилась в семье плотника Феофана. Его помнила плохо. Бородатый, патлатый, с красным лицом. В солдаты батяню забрали, Зойка еще и ходить не начала. Потом вскоре и старших братьев забрили – Савку и Гришку. В доме Голубевых остались мать, бледнолицая, медлительная, с задумчивыми серыми глазами блондинка и ее старшая сестра, Катерина, смуглая и разноглазая. Отчего и замуж ее никто не брал, парни и мужики боялись: не колдунья ли? Может ли у простой девки один глаз быть голубым, да веселым, а другой черным и, словно слезой тоскливой затянутым? Ясное дело: нечистая сила примешана!
Маленькой Зойке Катерина всегда красавицей представлялась. Ходила она плавно, пела тоненько, как девочка-сиротка, а уж сказки умела сказывать, заслушаешься!
Военное лихолетье волчьим ветром по деревне прошлось. Мужиков не осталось, дома как-то быстро покосились, заборы попадали, даже земля, как женщина брошенная, ничего выродить не могла. Голодно, тоскливо. Над пустыми полями вороны каркают.
Зойке четыре годочка было, когда мать померла. От тоски, говорили, чахнуть начала, кашлять. Вот и осталась девчонка с Катериной, теткой своей кровной.
Тетушка-то славная была. Зойка, и сейчас от радости улыбается, вспоминая, как затопят они печку, сядут на низенькую скамейку, чтобы огонь видно было, обнимет Катерина племянницу большой пухлой рукой и начнет истории сказывать.
– А дело было так. Собираю я в лесу ягоды. Вдруг крик слышу. Такой резкий и истошный. Я на него побежала. Смотрю, барская дочка на траве лежит и кричит, а рядом ее девушка трясется, как осиновый листок.
– Девочка, девочка, беги к нашему дому, доктора позови, скажи, что Варварушку змея укусила.
А я про себя смекнула, пока за доктором поспею, пока он приковыляет, барынька-то может и окочуриться. Меня Елисей-охотник научил, нужно отсосать яд змеи и сплюнуть.
– Где укусила? – спрашиваю, – она руку показывает у локтя. Ну, я не растерялась, даже разрешения спрашивать не стала. Приложилась губами, потом сплюнула шибко и за доктором помчалась. Старичок меня похвалил:
– Чудо-девка, барыне жизнь спасла.
Вот и стала меня Варвара к себе в гости зазывать. Брюхата она тогда была. Больше уж в лес не ходила. Дома сидела. Я ей песни пела, сказки говорила.
– Ай, Катерина, тебе бы актрисой быть!
Долго мы с ней дружковались. Она меня в Петербург зазывала. А на что он мне? Я птица вольная. Мне тут, возле мамкиной могилы тепло. Не зря говорят: «Где родился, там и пригодился».
Слыла Катерина мастерицей по швейному делу. Никто не учил деревенскую девчонку ни крою, ни швам затейливым, а вот, словно жило мастерство в смуглых руках. Глянет разноцветными глазами на заказчицу, обмылком на ткани линии нарисует, смотришь, уж и ножницы замелькали. Вжик-вжик!
– Через три дня за нарядом пожалуйте!
– Ах! – пунцовели девки, – и как это вы, Катерина Ляксеевна, фасончик угадали. Так и хотелось, чтобы там фижмочки были, а здесь защипчики. Уж отблагодарим мы вас!
За платья из бархата, блузы из шелка расплачивались деревенские модницы, кто мясом, кто молоком и маслом. Так, что Зойка с Катериной не голодали.
– Ты, Зоюшка, чтобы вырасти статной, белой, должна поболе творожку кушать, сметанки. У красивой девки и судьба красивая.
А Зойка, словно наперекор Катерининым мечтаниям, росла тщедушной, невидной. На тонкой шейке – голова, как у галчонка, кругленькая, темная. На заостренном книзу личике – маленькие глазки-бусинки, нос клювиком, рот, что пуговка. Далеко до принцессы!
Девчонка, как и тетка, полюбила с иголкой возиться. Нравилось ей с кружевами помудрить. Умела собирать их то вкрутую, то в припуск, и из рук, словно, облако воздушное выпархивало или кудрявая пена морская получалась. Еще и вышивкой увлеклась. Казалось ей, что не может быть одежка нарядной, если не украшена васильком отчаянно-синим или незабудкой цвета июльского неба. Все бабы из соседних домов щеголяли теперь в кофтах и сарафанах, расшитых ловкими Зойкиными руками.
Катерина была не завистливая и не злая. Ничего и никого не боялась. Улыбалась:
– Я богом береженая!
А получилось не уберег, не защитил! Однажды ночью зарезал ее какой-то заезжий разбойник, позарился на торбу с хлебом, яйцами, что получила она за свадебное платье. Невеста жила в соседней деревне. Бесстрашная швея топала лесом в сумерках, там и встретила смерть
Зойке в ту пору всего-то двенадцать годков стукнуло. Как закопали гроб с бледной, застывшей Катериной, как исчезли из дома соседки и кумушки, хлопотавшие на поминках, так и заревела девчонка в голос.
– Одна, одна на всем белом свете осталась.
Утром и того хуже. В избе холодно, тоскливо. Кошка за дверью мяукает, в дом просится. Пес у будки скулит, похлебки требует. Печь топить нужно. А у Зойки нет настроения жить дальше. Лежала бы, да лежала под одеялом в кровати.
Через день в их деревушку нежданно-негаданно барский экипаж заехал. И в церкви сказали барыне, что отпели Екатерину, ту, что когда-то от яда змеиного ее спасла. И про девчонку-сироту добавили.
Прибежали в Зойкин дом две барышни, такие чистенькие, в платьях синих из тонкого сукна, с воротничками белыми, крахмальными.
– А ну, давай, скоренько собирай вещички, и с нами в Петербург поедешь.
– Никуда я не поеду! – заупрямилась девчонка, и говорить больше не стала с незнакомками.
Тут к ней сама барыня пожаловала. Красивая. Под соболиными бровями глаза серые, ласковые. Нос прямой, точеный, а губы, словно цветок нездешний. У Зойки дыхание остановилось: королева перед ней!
– Что же ты, Зоюшка, от счастья своего отказываешься, – барыня улыбнулась, – я тебя в гости приглашаю. Будем вместе по набережной гулять, в театры ходить, – гостья раскрыла душистый, расписной веер и стала им обмахиваться.
Зойка насупилась, молчит.
– Да, я понимаю, что у тебя здесь дел немало, – барыня обвела горницу взглядом. – Но я ведь Екатерине обещала. Знаешь, как она меня от смерти спасла?
– Так это вас змея укусила? А я думала, может, придумала все тетя. Она такие сказки всегда сочиняла, – сказала, и, как живая, встала перед ней Катерина.
Девчонка шмыгнула носом, тонкие бровки к переносице свела и заревела. Слезы-то еще и не просыхали после похорон. Варвара Аркадьевна обняла Зою и тоже всплакнула. Руки у нее были мягкие, нежные, и вся она пахла осенними терпкими травами.
– Ладно, поеду я с вами, – согласилась, словно одолжение большое сделала, девчонка. – Только с соседями договорюсь, чтобы за домом присмотрели, да животных кормили. Зиму перекантуюсь в городе и вернусь.
Ох, уж эта солидность деревенских ребятишек!
В Петербург въехали вечером. Чудно все Зойке. Улицы широкие. Через шаг фонари натыканы. Люди нарядные гуляют, громко разговаривают, смеются. В деревне в это время даже собаки не брешут. Ночь.
А в квартиру поднялась девчонка и совсем заробела. Пять комнат, словно залы с потолками сводчатыми, мебель резная, с золотыми ободками. Любоваться только!
Девушки, Вера и Люба, те, что за ней в дом приходили, передники крахмальные надели.
– Ну, пойдем, голубушка, с дороги помоем тебя.
Таких чудес она еще не видала! Сверкающее корыто водою полнится, пеной душистой поднимается.
– Снимай одежку-то и ныряй.
Вот так и началась новая Зойкина жизнь.
В квартире вместе с барыней проживал ее старший сын Борислав, неразговорчивый, бледный, с седыми висками, с глазами, казавшимися темными от больших угольных зрачков. Но однажды Зойка подметила, что глаза у него прямо в точь, как ее любимые цветы, васильки, синие-пресиние. Он служил доктором. Уходил, когда в квартире все еще спали, возвращался строго к вечернему чаю.
Доктор недавно женился. Его жена, маленькая, пухленькая Надюша, врачевала вместе с ним. Говорили, что она незаменимый ассистент хирурга при сложных операциях.
Еще в квартире жили две дочери Варвары Аркадьевны, Луиза и Евгения. Когда-то очаровательные девчушки-погодки, давно уже стали сухопарыми, чрезвычайно озабоченными учеными дамами. Обе преподавали в женской гимназии. И похоже, давно уже поставили крест на свой личной жизни. Ни разу Зойка не видела Луизу и Евгению без книжки в руках.