Татьяна Демакова – Отель Белый ангел. Глава 14. Семейный альбом (страница 1)
Татьяна Демакова
Отель Белый ангел. Глава 14. Семейный альбом
– Мадам, вам депеша из Москвы! – почтальон, степенный и неторопливый Франсуа Горзак, знал, как страстно хозяйка отеля ждет писем от сына. Курьерской работы в Ницце было немного. Поэтому, принося в дом вести, Франсуа не торопился уходить. Как обычно, ему предлагалось уютное местечко, где с бокалом вина он дожидался оглашения информации из письма.
В городе Франсуа знал всех. Он помнил Антуанетту девочкой, нередко пропускал стаканчик другой с Юбером, а доктор Чарльз вот уже третий год лечил от ревматических болей его супругу Сюзанну.
– Ну, как там наш малыш? – Соланж не терпелось узнать, что написал ее любимец.
– Ничего не понимаю, – Антуанетта в растерянности опустила руки на колени.
– Что, что случилось?
–С нашим мальчиком вроде ничего страшного пока не произошло.
– А с корсиканским выскочкой? – Чарльз отложил в сторону газеты.
– Вы потише говорите, – предупредил почтальон.– Нынче подобные слова крамолой отдают.
– Я говорю то, что думаю, – отчеканил Чарльз. – Ну же, Антуанетта, не томите нас.
– Из письма мне показалось, что французы задумали остаться в Москве надолго. Наполеон ждет мирного предложения от русского царя. Что еще? – женщина перечитала отдельные фрагменты письма про себя, потом вслух.
– Погода в Москве стоит необыкновенно теплая. Сам Император говорит, что осень лучше, чем в Фонтенбло.
– Мечтатель и поэт, – злобно фыркнул Чарльз.– Дальше одного дня не видит, то-то будет дел, когда снег выпадет.
– Ну, дальше-то что? – Соланж зыркнула с возмущением на старика. Дескать, нашел, о чем рассуждать!
– Вот, послушайте то, чего я совсем не поняла.
– В своей новой жизни я особенно счастлив по вечерам, когда за большим круглым столом собираются дорогие моему сердцу люди. Моя нежная жена Дуня, ее отец, месье Истомин, которого я практически вылечил, кстати, воспользовавшись записями в тетрадях, обожаемого мной доктора Чарльза, и Алексей. Этот малый, с необыкновенно красивым лицом и телом, безжалостно изуродованным болезнью, обладает такой тонкой душой, что я полюбил его, как брата.
Нам всем вместе хорошо. Мы пьем чай. Здесь в Москве очень уважают этот напиток. Играем в карты или просто молчим, глядя на завораживающее пламя свечей. Когда закончится эта никому не нужная война, я привезу свою семью в наш чудный край.
Да, два дня назад в наш дом пришла большая красивая собака, которую мы назвали Ниццей. Всех вас обнимаю, целую. Надеюсь на скорую встречу. Любящий вас Андре.
– Да! – кашлянул почтальон. Про собаку занятно. Может, мне своего пса Москвой назвать? – он засмеялся.
Никто из присутствующих его шутку не поддержал. Франсуа не обиделся, помолчав для пущей важности, глубокомысленно произнес.
– Русские женщины много рожают, так что ждите младенцев.
– Это самое радостное, чего можно ожидать на белом свете, – Чарльз задымил трубкой. – Не понятно, милая Антуанетта, что не ясно тебе? Наш Андре нашел достойную девушку. Разве это плохо? Не спросил материнского благословения? Так Россия далеко. А любовь, как сказал бы незабываемый Юбер, не спрашивает ни национальности, ни возраста, и не желает подчиняться обстоятельствам.
Антуанетта, выслушав Чарльза, вдруг заплакала. А следом за ней и Соланж зарыдала, приговаривая сквозь всхлипывания.
– Андре, мальчик наш любимый, мы так соскучились. Возвращайся живым и невредимым.
– Ну и ну! – почтальон ретировался, пробормотав:
– Кто разберет этих женщин. От радостных вестей рыдают, как на похоронах.
Чарльз тоже, взяв шляпу и трость, вышел.
Больше от Андре не было ни одного письма.
Каждый день для Антуанетты начинался с мысли о сыне.
– Как ты чувствуешь, дорогая, – обращалась хозяйка к Соланж, – не сегодня ли вернется наш малыш домой?
– Надеемся, потому и живем, – негритянка, располневшая, поседевшая, по-прежнему лучезарно улыбалась.
Дни, ночи складывались в месяцы, годы, десятилетия.
Давно покоился на кладбище доктор Чарльз. Умер добрый человек во сне.
Его ежедневник, лежащий на рабочем столе, заканчивался такой записью.
«Вот и гаснет мое солнце. Я чист перед Богом и самим собой. Как бы ни складывались обстоятельства жизни, ни разу я не пошел против своей совести. Не обманул, не украл, не убил. И самое важное – греховных мыслей в голове не держал. Был предан и верен тем, кого любил. Прощал, а чаще всего не замечал врагов и недоброжелателей. Подниматься над суетой мне помогала работа. Я был счастлив, и сейчас сожалею только о том, что приходится расставаться с милыми сердцу людьми.
Прощайте, Антуанетта и Соланж! Я очень надеюсь, что моя библиотека и рабочие тетради пригодятся Андре, когда он вернется домой. И возобновит медицинскую практику, а значит, продолжит начатые мною научные изыскания.
Все свои денежные сбережения я перевел на имя Антуанетты. Осмелюсь обратиться к вам с последней просьбой – захоронить мой прах рядом с Юбером Дюваль. Любящий вас, доктор Чарльз».
А спустя год на фамильном участке кладбища появилась еще одна могильная плита. «Изабель Гарранж».
Ее прах из Парижа доставил в Ниццу маленький курносый человек с раскосыми глазами и оттопыренными ушами. Антуан, как выяснилось, служил в цирке клоуном, а его возлюбленная черноокая Иза исполняла акробатические этюды на трапециях. Для Антуана она была летающей феей, а для всех остальных – вздорной интриганкой и мстительной мегерой. Изабель конфликтовала с дрессировщицей из-за звериного запаха, мешающего вдохновению. Ругалась с администратором из-за маленьких гонораров. Дразнила «гусыней» толстую жену хозяина, с которым состояла в любовной связи.
Несчастье произошло на генеральной репетиции феерии «Летящая к звездам». Оборвался страховочный канат, и гимнастка из-под купола цирка рухнула на влажные опилки. Первым подбежал к распростертой Изабель Антуан. Узнала она его или нет? Пелена затянула взгляд темных глаз.
– В Ниццу, к маме, – только и успели прошелестеть бескровные губы.
– Что она сказала? – администратор схватил за шкирку рыдающего клоуна. – Паршивка! На завтрашнюю премьеру все билет распроданы! У меня и дублерши приличной нет…
– Есть! – выкрикнула рыжеволосая карлица с девичьей фигуркой и старушечьим сморщенным личиком. – Быстро вы запамятовали, любезный, что несносная Изабель все мои номера на себя перетянула. Но справедливость восторжествовала!
Оплакивали смерть Изабель маленький клоун, да юродивый конюх Пьер.
Двадцать лет назад смуглолицый красавец, Пьер, изящно гарцевал на лошадях. Мускулистый наездник выделывал невероятные чудеса на лоснящихся спинах, несущихся в бешеном темпе животных. По всей видимости, бог хотел создать его скакуном, но в последнюю минуту передумал. Человек обычный не в состоянии так чувствовать стремительную и азартную лошадь.
И вот, поди ж ты! Упал! Тяжелое копыто разгоряченного рысака припечатало кудрявую голову к земле. Сам Пьер об этом не помнил.
Толстый улыбчивый малый по-прежнему любил лошадей, кормил, чистил, наряжал, вплетая в гривы цветы и ленты. Во время выступления своих подопечных Пьер беззвучно плакал, страдая и переживая за трудяг, вынужденных терпеть кнут, крики, хлопки. Его бы воля, отпер бы все ворота и отпустил бы скакунов на простор. Однажды он так и сделает.
– Люди, люди! Что они понимают? – маленький клоун рыдал в конюшне. – Я не верю,что моей Изочке, цветочку весеннему, птичке щебечущей, кто-то мог пожелать плохого. Говорят, что стропы подпилили. Неправда! Цирк – это судьба. И часто судьба трагическая. Пьер, ты меня понимаешь?
Конюх всхлипывал, надувал губы, пуская пузыри, с детской нежностью глядя на клоуна, мычал что-то свое.
– Должен был умереть вместе с ней, – грустно произнес Антуан, раскладывая букеты цветов на могильной плите.– Весь мир потерял для меня краски. Но… я хочу все же совершить то, что обещал Изабель при жизни. Создать свою труппу, стать богатым и независимым. Она в это верила! Я встречусь с ней, пусть на том свете не маленьким клоуном, а большим человеком, и тогда она оценит меня и полюбит.
Наивный! Он не понял, что настоящая любовь принимает обожаемое существо со всеми его потрохами и грехами, слабостями и пороками. А вот нелюбовь корыстно выбирает богатого, красивого, удачливого и никогда не прощает ошибок.
С тех пор маленького клоуна в Ницце больше не видели.
Время словно остановилось под крышей «Белого ангела». Хотя извне события бурлили и будоражили немало голов. Ниццу опять делили, захватывали, отщипывали по кусочку. В шестидесятые годы она вновь стала официальным французским городом. Богатые туристы, как и прежде, предпочитали это чудо природы всем прочим курортам.
Отели безмятежно соседствовали друг с другом и никогда не пустовали.
«Белый ангел» любили люди спокойные, ценящие тихий отдых, вкусные обеды и деликатность вежливого персонала.
Антуанетте исполнилось восемьдесят лет. Вряд ли узнал сейчас Юбер в седой сморщенной старушке свою молодую красавицу жену. Хотя… Хотя глаза женщины по-прежнему были необычного бирюзового цвета, словно южное море навсегда отразилось в них.
– Как только состарится сердце, бесцветными станут глаза, – приговаривала Соланж, заплетая Антуанетте косы по утрам, и уложив их на голове короной, откровенно любовалась хозяйкой. – Молодая моя королева! – Соланж, рано потеряв единственную дочь, весь жар своего сердца отдала Антуанетте. – Твоя судьба – моя судьба! – повторяла негритянка, ставшая к старости необъятно-толстой, но при этом не утратившая былой прыти.