Татьяна Демакова – Отель Белый ангел. Глава 13. Синеглазый король (страница 1)
Татьяна Демакова
Отель Белый ангел. Глава 13. Синеглазый король
В Москве после ухода французов спокойнее не стало. Со всей России хлынули сюда шустрые люди. Кто зачем. Мародеры и ворюги шуровали в домах, в которые еще не вернулись законные владельцы. Торгаши и купчики спешили организовать торговлю припрятанными вещичками. Лавки купли-продажи возникали в самых неожиданных местах, посреди улиц, в центре садов. Артели плотников, маляров, каменщиков, надеясь на большие заработки, тянулись в столицу из разных русских городков.
Граф с возмущением выслушивал новости от Алексея, который, как и прежде мотался по городу.
– То французы таскали за волосы русских, которые не желали подчиняться, а теперь наши между собой кулачатся, все что-то делят.
– Ты хоть что-нибудь хорошее можешь рассказать! – старик топал ногами. От гнева лицо его багровело. Желчь вызывала колики, он охал, стонал и, хватаясь за бок, заваливался на широкую кровать. Отвернувшись к стене, мог пролежать сутки.
– Батюшка, – Евдокия подносила графу чайный сервиз на подносе. – Зачем вы все время сердитесь? И лежать много вам не следует. Разве вы забыли, что доктор говорил. Обязателен легкий променад. Движение кровь разгоняет.
– Не так он говорил, – бурчал граф, как обиженный мальчик. – Ты сама не слышала, а, если и слышала, то не могла понимать. Эх, Андре, Андре! – граф громко вздыхал, – где он сейчас? Хороший человек, светлый. Рядом с ним и мы, словно переродились. Ты другая стала, вон, как глазенки блестят, а то ведь были, будто мутной тиной подернутые. Теперь ты даже стала на мать свою, Софьюшку походить. А я в тот миг, что он здесь жил, себя помолодевшим чувствовал. Какие мысли бурлили! Помнишь, наши горячие дискуссии?
А Алешка-то, бедный, как к нему привязался! И, знаешь, почему? Наш доктор относился к парню, не как к калеке, а как к человеку, достойному дружбы и любви. – Что ты думаешь, Евдокия, жив ли он, наш милый Андре?
– Зачем вы такие грустные вопросы задаете? – Евдокия всхлипывала и потом, уже заревев в голос, убегала в дальнюю комнату.
– И я бы поплакал всласть, да не умею, – старик кряхтел и отворачивался к стенке.
Под рождество из Воронежской области приехали дальние родственники графа. Две пухлые барыни, похожие на ленивых гусынь, и с ними молодой человек, с напомаженными и завитыми волосами.
Сняв в прихожей длинные шубы и меховые капоры, дамы отправились в комнату графа.
– Ах, милый дядюшка, – та, что пониже, потолще и постарше, – шагнула к кровати, – хвораете что-ли? Как мы давно с вами не видались! Почитай, лет эдак тридцать назад меня маменька в столицу привозила. Помните, как мы на бал к графине Аренской ездили. У меня тогда еще такое платье было, необыкновенного фисташкового цвета.
– Не помню, – с полным безразличием отвечал граф. – А это кто? – он указал глазами в сторону молодого человека.
– Ваш двоюродный внучатый племянник Ипполит, – гость причмокнул толстыми розовыми губами. Потом, сделав несколько мелких шажков, приблизился почти вплотную к кровати, прогнулся, при этом отставив круглый зад, обтянутый клетчатыми штанами, и протянул пухлую ладонь графу.
– Давно мечтал, иметь честь быть представленным сиятельному родственнику. В провинции все так скучно, – почти пропел гнусавым тенорком.
– Ты девка или парень? – граф нахмурил кустистые брови и зычно высморкался.– Туалетной водой от тебя за версту несет. Опять же, как невеста-бесприданница, жеманишься!
– Мы, поэты, все такие необычные, – Ипполит томно закатил глаза.
– Поэт ты или солдат, меня мало интересует. Не совсем я уразумел, чей ты сын?– граф явно был не в духе.
– Я сейчас все поясню, – одна из гусынь, уже другая, та, что повыше и потощее, с вытянутым желтым лицом и глазами, собранными в кучку к мясистому мощному носу, гордо вскинула голову. – Мы с вами из одного гнезда. Если вы припомните, любезнейший Павел Петрович, у вашего батюшки была вторая законная супруга, Елизавета. А у нее был брат Осип, а у Осипа жена Дарья. У Дарьи сестра Алена, подождите минуточку, – женщина суетливо начала развязывать кожаный мешочек, – у меня записаны все кузины и кузены с именами и датами рождения.
– Ладно, довольно! – граф с досадой поморщился. – Что-то ноги ноют, быть снегопаду.
– Я еще не все сказала, – дама-гусыня не хотела прерывать, видимо, очень важный для нее разговор. – Мой сын Ипполитушка – мальчик очень одаренный. В столице он непременно сделает карьеру. Послушайте только одну его оду. И вы убедитесь в громадности его таланта.
Граф громко застонал не то от боли в суставах, не то от нежелания слушать чужие голоса.
Незнакомое слово «ода» напугало Евдокию. Она мгновенно поняла, что, и батюшка отчего-то затомился и затосковал. Девушка сдвинула к переносице пушистые бровки и строго, как только умела, произнесла.
– Граф устал. Ему покой нужен. Алексей, где у нас клюквенный морс?
Маленький горбун тотчас, словно все это время стоял за дверью, шагнул с подносом в комнату.
Приезжие родственники неприлично зашушукались, разглядывая уродца на кривых ножках.
– Евдокия, отведи гостей в комнаты, – с облегчением вздохнул граф.
К вечеру во двор въехала тяжелая подвода, груженная домашней утварью и деревенскими харчами.
– Ох, и намерзлись мы, едучи-то! – две румяные грудастые девки шумно топали ногами в прихожей, отряхивали с полушубков и платков снег.
– Кто это? – шепотом поинтересовалась Евдокия у Алексея.
– Служанки ихние, знать. А кучер, видала, какой здоровый, точно мерин. Его самого запрягать можно.
Новые порядки прописались в старом доме. На кухне хозяйничала девка Глафира. За чистотой в комнатах смотрела ее подруга. Как-то незаметно получилось, что Алексей и Евдокия остались не у дел.
Самое ужасное заключалось в том, что гусыни завтракали и обедали в гостиной. К столу, конечно, они не приглашали прежних жильцов. А на кухонных шкафчиках, откуда ни возьмись, нарисовались хитрые замки и запоры.
Граф практически уже не вставал с постели. По вечерам, когда из гостиной доносились звуки фортепьяно, и над нескладными аккордами звучал заунывный тенор, гнусаво декламирующий вирши, Павел Петрович закладывал уши ватой и, приняв успокоительные капли, окунался в тяжелые раздумья.
– Какая унылая чушь и беспросветная суета вся жизнь людская. Как смешны и ничтожны все страсти! Каждая из них, будь то любовь, служение Отечеству, благотворительность, на слабостях и пороках зиждутся. Любовь на эгоизме, сластолюбии замешана. Служение Отечеству от карьеризма, властолюбия произрастает. Благотворительность – это разновидность жадности, прикрытой слащавыми словесами. Вот и получается, что, как только привяжется, зацепится душа за соблазны земные, так и попала она в плен дьявольских замыслов.
Отныне ничего не хотелось графу. Он даже и вспомнить не смог бы в какой момент, все стало безразличным и постылым. День, ночь, чужие голоса, шаги, знакомые и незнакомые лица. Он не хотел понимать: свеж ли хлеб, сладок ли чай, и отчего какая-то грубая девка переворачивает его тело в постели, меняя простыни и бранясь:
– Ох, и вонючи старики-то!
Наверное, так тихо и грустно умирает большое дерево. Лучи солнца, крики птиц в поднебесье, влажное дыхание земли – все мимо, мимо, мимо…
– Послушай, ты, – Ипполит схватил за руку Евдокию, когда она, растерянная и заплаканная, выскользнула вечером из комнаты графа. Батюшка таял на глазах, не хотел ничего есть, не желал разговаривать, он и Дуню, как будто не узнавал.
– Ах, если бы здесь был наш доктор Андре, – думала девушка, наивно полагая, что на всем белом свете, есть единственный врач, способный вдохнуть живительные силы в угасающее тело.
– Чего глазенки-то пучишь? – В полутемном коридоре лицо Ипполита казалось мертвенно-бледным и отталкивающе уродливым. – Ишь, как задышала глубоко. Наверняка, думаешь, что поэт влюбился в тебя и сейчас тебя начнет целовать и обнимать. Одно у вас, дурочек сельских, на уме. Ха-ха! – он выдохнул на Евдокию запах непереваренного обеда, сдобренного кислым вином.
– Что вам угодно? – Дуня растерялась.
– Угодно? – он облизнул пухлые губы. – А угодно нам то, чтобы поскорее ты и твой горбатый дружок исчезли с наших глаз и из этого дома. Ишь, чего навоображала себе, самозванка деревенская, дочь она, видите ли, графу. Уж мы-то знаем, сколько девок так и норовили на нем повиснуть. Человек он был богатый.
– Почему был? – вздрогнула Евдокия.
– А, выдала себя. Ждешь, не дождешься наследства. Прислуживаешь, ласковой прикидываешься. Видала! – поэт скрутил фигу и помахал перед лицом оробевшей девушки.
Но эта пухлая неуклюжая фига вдруг насмешила ее. В деревне только мальцы друг перед другом так чудачат. А этот, вроде образованный, прилично одетый человек и, нате, пожалуйста, вытворяет то, что и пьяному конюху непочтительно. Евдокия не смогла удержать улыбку.
– Чего лыбишься, деревенское отродье? Учти, я не от своего лица говорю. Меня маменька с тетенькой попросили. Им самим с тобой и говорить тошно. У-у, серость необразованная, – он больно ухватил Евдокию за щеку. – Ослушаешься, высечь могу. Я горяч на расправу. В нашем имении людишки меня боялись, – он гордо выпятил грудь. – Как я азартно сек непослушных! А чтобы с ритма не сбивали жалкие стенанья, стихи громко декламировал.