Татьяна Демакова – Отель Белый ангел. Глава 12. Встреча в Москве (страница 1)
Татьяна Демакова
Отель Белый ангел. Глава 12. Встреча в Москве
– Дунька, Дунька! – озорной мальчишеский голос ворвался в благодатную тишину утреннего летнего сада, – тебя барыни кличут.
В просторной деревянной беседке три девушки в простых холщовых сарафанах и светлых ситцевых косынках разбирали для варений ягоды, собранные по первой росе садовником Фролом.
Самой нежной и трепетной ягодой, малиной, всегда занималась Евдокия. Маленькая, светловолосая девушка пальчики имела чуткие, легкие. Розовую кожу которых, казалось, мог поранить даже мохнатый крыжовник. С ним ловко управлялась толстуха Варька.
– Ну, вот, – крыжовница Варька вздохнула, – Дуньку зовут, а на кого малина останется? Я ведь ее всю спорчу. Барыня любит, чтобы ягодка к ягодке ластилась, без проминок.
– Да будет тебе, я мигом, – Евдокия обтерла руки льняным полотенцем, отогнала ос, звонко жужжащих над корзинами, и потуже завязав пояс на фартуке, заспешила по тропинке, обсаженной ноготками, к барскому дому.
Барыня – чернобровая, румяная полная старуха, возлежала на перинах в опочивальне. На туалетном столике серебрились бутылочки с ароматными втираниями, лежали две колоды карт для пасьянса. Бархатные бордовые портьеры хранили прохладный полумрак.
Заслышав шаги под дверью, старуха развязала ленты розового байкового капора и зычным низким голосом крикнула:
– Входи, входи, раз велено.
Девушка присела в легком реверансе.
– Звали-с?
– Ну, Евдокия, – барыня с неудовольствием осмотрела ладную девичью
фигурку, – день, знаешь, какой нынче? – мохнатые брови сошлись на переносице.
– Пятница вроде, с утра Фрол сказывал, – растерялась Евдокия от неожиданного вопроса. Она-то, пока спешила по саду, просчитывала в голове, сколько корзин смороды, малины, крыжовника собрано. Думала барыня об этом спрашивать будет.
– Ну и что, что пятница, а число сегодня, какое?
– За календарем сходить? Так я живо, – добродушно откликнулась девушка.
– Зачем он мне, и так знаю, – старуха почесала под тяжелой обвисшей грудью, – пятнадцатое нынче августа.
Евдокия улыбнулась. Была у нее такая счастливая привычка – в момент растерянности, непонятности, чужого недовольства или злобы, не краснеть, не хмуриться, а вот так светло улыбаться.
– Лыбишься, будто знаешь чего, – барыня открыла жестяную коробочку с табаком, поднесла понюшку к крупному носу. Шумно вдохнула и тут же три раза смачно чихнула.
– Вот и славно! Не знаешь ведь ты, Дунька, что сегодня судьба твоя птицей в небо взмыла. Да сядь ты, чего на пороге статуей высишься, – барыня махнула рукой в сторону стульев, пузато обитых бархатом в тон портьерам.
Евдокия бесшумно прошла и, расправив оборки на переднике, осторожно присела, положив руки, розовые от ягоды, на колени.
– В Москву сегодня отъезжаешь, – старуха замолчала, словно обдумывала что-то. – Из ума он выжил, что-ли? Это я про брата моего, Павла Петровича.
Евдокия раза два видела этого московского вельможу. Большой, грузный мужчина, бывало, захаживал в людскую. Выспрашивал у девушек, как им живется, какие сны видятся. Не обижает ли их его сестра, старая ведьма?
Сказывали, что раньше он был чудак и проказник. Приглашал хорошеньких девушек прокатиться в его роскошном экипаже, где все было устроено для сладкой любви. Медвежьи шкуры, шелковые подушечки, напитки прохладительные.
Но в последнее время Павел Петрович захандрил. Затяжная болезнь вытягивала из некогда энергичного тела жизненные соки. И посему вельможа уже не выезжал из столицы.
– Чего молчишь-то? Жизни московской понюхать хочется, обрыдло, поди-ка, все здесь? – старуха пристально смотрела в светлые девичьи глаза.
Евдокия, улыбаясь, пожала плечами.
– Неведомо мне…
Сколько Евдошка себя помнила, она всегда жила в этом доме. Знала, как скрипит любая половица, как за печкой поют сверчки, на каких грядках созревают овощи в летнюю пору. Зачем ей другая жизнь? А церковь деревенская… Золоченые маковки, сладкий запах ладана. Служба воскресная, долгая, упоительная. Они, девушки дворовые, отдельно от крестьянок стоят. Нарядные все, с лентами яркими в косах, на чепцах и передниках оборки, крахмалом тронутые, как лепестки цветов топорщатся.
Батюшка кадилом машет, бархатным баритоном запевает. Вторят ему высокие женские голоса. От чувств на глаза Евдокии слезы наворачиваются… Благодать-то, какая… Нет, не хочет душа со всем этим расставаться.
– Не слышу я, – старуха начала гневаться от робкого молчания девушки, – рада ли ты, что в первопрестольную отправляешься?
– Да, нужно ли мне это? – Евдокия шмыгнула носом. В данный момент ее очень волновала малина. Раскиснет ведь ягода под солнцем. А что, если Варвара начнет свои заскорузлые пальцы запускать в корзины? Помнет, весь вид спортит.
– Так и я думаю: нужно ли? – барыня громко зевнула. – Глупость братец втемяшил себе в голову. Дескать, одиноко ему, болезненно. Хочет, чтобы рядом был человек с родной кровью.
Евдокия никогда не любила и не слушала пересуды в людской. Чья в ней кровь, кто ее родители? Так уж ли это важно! Есть она сама, есть лето и зима, есть небо и птицы. А главное, иконы есть. Вон, какие глазищи у богоматери. В самую душу заглядывает. Не каждая земная мать так своего дитятку чувствует. Бывало, метельными вечерами девушки жгут лучину и песни поют, или сказки сказывают. А Евдокия с иконным ликом шепчется, тайны свои поверяет, благодарствует и прощения просит. Никто больше ей и не нужен.
– Знать, шибко любил он твою матушку. Царство ей небесное! – барыня широко перекрестилась. – Поэтому и вспомнил о тебе. А так! Уж, я-то знаю, сколько моих девок проказник Пашка обрюхатил. Потетешкается, да и забудет. Более одного раза не желал девку видеть. Благо, в те времена парней еще в деревнях хватало. Замуж отдавала девок, братом распутным порченых. И что? Охотно брали. Невесты-то мои под венец с приданым шли. Ну и ладно, что приплод Пашкин был.
– Ты, Евдошка, никак засыпаешь! Посмотри на портрет своей матери. Вон миниатюра на столе, ближе к вазе. Осип, художник из крепостных, девочкой ее рисовал. Необыкновенная девица-то была!
Сонюшка, Софочка, Софья…
Родители ее бродячими музыкантами были. К нам в Гатчину на праздник заехали. Я аккурат тогда из церкви вышла. Заслышала музыку, и будто сердце ввысь птицей взлетело. Ноги сами к музыкантам привели.
Мужчина, чернобородый, волоокий, на скрипке играл. Жена его, худющая, бледная, в чем только душа держалась, пела. Голос нежный, прозрачный звучал так, словно ангел в поднебесье плакал. Две чумазые девчонки лет шести матери подпевали, а третья, она и была Сонюшка, в корзине плетеной агукала.
Детьми я никогда не тревожилась. Не дал бог своих, а зачем чужие. А тут, словно кто-то сверху толкнул. Стою, делаю вид, что пением тронута, а в голове только одна дума, как бы за кисейную накидушку в корзинку заглянуть.
А музыканты-то расстарались. Понятное дело, барыня уже кожаный мешочек с деньгами приготовила. Я дрожу, сама не понимая, отчего. Не выдержала все-таки, наклонилась к подводе, откинула занавеску с колыбели. И пропала в тот же миг.
Ангелок! Ясноглазый, светлый улыбнулся мне. Ох, как знаком мне был этот лик. Во сне он ко мне являлся. А после тех снов я такой счастливой, умиротворенной просыпалась. – Христом Богом прошу, – прошептала пересохшими губами, – продайте девочку. Любую цену назначайте…
А Сонюшка на меня смотрит, и улыбочка на пухлых губках цветет.
Обиделся скрипач.
– Хоть мы люди бедные, но гордость свою имеем. Умрем от жажды и голода, но не станем детей своих, плод нашей любви, продавать.
Да, как глянет на меня черными горячими глазами. Меня аж в жар бросило от пламени его душевного. А сердце еще пуще прежнего колотится.
Я ведь никогда не была хитроумною и коварною. Сама интригу придумать не могла. Значит, это не я, а кто-то за меня сверху придумал и моим голосом сказал.
– Простите за слова торопливые. Не то я хотела сказать. Оставьте вашу младшую девочку в барском доме на воспитание, а назад возвращаться будете, заберете. Осень-то какая холодная, а зима еще пуще будет. Я вам лошадей хороших дам, одежды, пропитания.
Чего еще я плела, уж и не упомнить сегодня.
Первой согласилась певичка. Реснички опустила, чтоб слезинку спрятать. Но мое сердце чуяло, что плачет она не от горя, а от нечаянной радости.
– Жду, жду вас по весне! – кричала им вслед.
Сама не своя была. В сумасшедшем запале их отправляла. Певице шубу свою соболиную отдала, девчонкам меховые накидки, одежды разной немыслимое количество. Скрипачу из фамильной шкатулки перстеньки достала. А уж снеди-то, по моему приказу, Прошка нагрузил. До самой смерти им хватило.
Сожрала их холера через несколько месяцев где-то в Астраханской губернии. Получается, что и спасла я Сонюшку.
Девчонка стала для меня главной радостью в жизни. Личико до сих пор ее помню. Глаза, как сапфиры синие. Черные кудряшки, а кожа нежная, словно лепесток дивного цветка.
Меня называла – «люлю». По-первости, я не понимала, что за имя такое странное. А однажды догадалась. Когда девчушка крохотная была, я, бывало, прижму к себе горячее тельце и сердце от счастья заходится: люблю! И не замечала, что вслух по сто раз выдыхала это слово волшебное.
Давно, еще девицей я была, цыганка мне гадала.