Татьяна Демакова – Не простил (страница 1)

Татьяна Демакова

Не простил

Бывает так, скажет человек что-нибудь неожиданное, как говорится, «ляпнул и не подумал», и вдруг это событие обрушивается на него.

Раньше я не знал, но теперь, начитавшись эзотерической литературы, очень уверовал в то, что все в нашей жизни давно предрешено. А наш ангел-хранитель подавал нам знаки, чтобы мы готовились к изменениям в судьбе. И вовсе не мы, глупцы, предрекаем что-то, мы лишь повторяем вслух то, что услышали.

Помню, однажды теща шепотом мне сообщила, что ей приснился дурацкий сон. Дескать, я, любимый и золотой зятек, оставил ее дочь.

– Ирка, конечно, баба с норовом. Я хоть и мать, но вижу, как ей с тобой подвезло. Она-то не такая замечательная. А ты словно и не замечаешь ее недостатков. Но прошу, не уходи от нее…

– Что вы, Анна Петровна, глупости говорите! – зыркнул я на тещу. – У меня в голове нет подобных мыслей. Да и не такой я человек, чтобы разводиться. А дочь ваша очень даже хорошая. Так я считаю.

– Ну-ну! Молодчина! – похлопала меня по плечу теща. – Блинов хочешь?

Сейчас-то я понимаю, как много я не понимал и не замечал. Мои глаза на мою жену открылись после того, как я встретил Надю.

Но прежде чем добраться до этого рокового для меня события, мне необходимо побродить в дебрях своего прошлого, покопаться в своей душе, чего раньше я не любил, да и просто не умел делать. Жил и жил, особо не задумываясь, ничего не анализируя, не выстраивая цепочки событий прошлого и настоящего. Как, откуда, почему?

Вырос я в ПГТ. Что обозначает поселок городского типа. Смешно и нелепо, и не город, и не деревня. Понастроили подобия городских жилищ вокруг совхоза. С виду панельные дома в несколько этажей, как в районном центре. А внутри нет ни горячей воды, ни ванны, та же самая хата. Поначалу деревенские с радостью переехали в каменные мешки. Квартиры выделялись самым достойным, образованным. Учителям, инженерам, библиотекарям. Чтобы, значит, чувствовали себя как в городе. Но через несколько месяцев новоселы забеспокоились, загрустили, вспоминая свои бревенчатые, крепкие пятистенки, огороды, баньки. Но назад дороги не было. Вокруг трехэтажек нарезались грядки, куда высаживался лук, укроп, редис. Ну как на земле жить и своего урожая не собирать!

Родители мои сошлись молодыми по взаимной страсти. Он из деревни на правом берегу реки, она с левого берега возле леса. На танцах в клубе встретились. Долго не женихались, чего время тянуть. Зато свадьбу играли затяжную, с переходом из одной деревни в другую, с гармошкой от зари до зари, с длинными столами вдоль улицы.

После рождения первенца, то есть меня, Толика Комарова, вдруг выяснилось, что под одной крышей оказались абсолютно разные люди. Угар страсти затушил ветер короткого времени, розовые очки испарились, и все предстало в других красках. Я часто видел, как мать плакала. Тогда я не понимал причины. Теперь знаю, отец обижал ее своей нелюбовью. Ей, как и всем молодым женщинам, хотелось горячих чувств, бесконечной нежности и мужской заботы. Он, видимо, не умел разыгрывать роль звездного принца, он просто не любил ее. Но оставить одну с ребенком тоже совесть не позволяла.

Отец работал в совхозе инженером. На людях он был замечательный человек. Вежливый с начальством, шутливый с подчиненными. Его все обожали. А дома он был совсем другим, особенно когда выпивал. Он кричал, ругался, бывало, что замахивался на мать. Я до сих пор с ужасом вспоминаю те моменты, когда думал, что умру от страха и бессилия. Мать рыдала, а вместе с ней и я…

Всю жизнь я внутренне осуждал отца, а однажды задумался, как же это невыносимо трудно жить с постылой женой. Жить не по сердцу, а по долгу. Но тем не менее через пять лет после моего рождения на свет появились мои сестры-близняшки, Машутка и Дашутка. Отец как-то смягчился. Кудрявые девчонки привязали его к дому окончательно. Я не мог понять, почему он меня так не полюбил, как их. Я болезненно ревновал родителей к близняшкам. Они были чудные, забавные, сметливые. А я, значит, не такой хороший. Отсюда и появилась у меня привычка думать о себе плохо, не верить в свои силы и способности. Я никогда не считал себя ни умным, ни красивым, ни достойным какой-то особой доли.

Хотя, хотя школу я окончил с золотой медалью. Да не потому, что шибко умный. Старательный, исполнительный, это верно. И наверное, я хотел доказать отцу, что тоже заслуживаю хоть капельку любви. И получалось, что я учился не для себя, а для них.

Если бы кто-нибудь знал, как я завидовал дружку, хулигану Вовке, за то, что он может позволить себе быть таким, какой он есть. Не учить уроки, когда не хочется, гонять с утра до вечера мяч, хватать девчонок за мягкие места, пить пиво и курить. Я ничего не мог себе позволить. Я был правильный и должен был соответствовать раз и навсегда выбранной роли.

Теперь-то я знаю, что это вовсе не я был, а непонятный мальчик, слепленный обстоятельствами. А человечка, которого послал Всевышний на Землю, я спрятал далеко-далеко внутрь.

После выпускного вечера я уехал из своего пэгэтэ. Меня

ничего там не держало, я бежал из родительского дома, где мне было душно и тоскливо. Теперь-то я знаю, что у меня не было привязанности ни к кому и ни к чему. Я не мог испытывать подлинных чувств, потому что все было ненастоящим: мои мысли, мечты, желания. Как ни грустно признавать, но это правда. Все обстоятельства моего детства и ранней юности лепила нелюбовь. Ну в чем, скажите, виноват я?

Отец не любил мать, потом и меня, так как я был препятствием для развода. Холодный ветер нелюбви выстудил мое детство. Я не люблю вспоминать то время, даже на фотографии мне по-прежнему больно смотреть. Сердце заходится, как у инфарктника.

Что дальше? Я поступил в приличный вуз в Питере. Вроде бы все нормально, а меня вдруг охватила тоска. Оказалось, что в городе, среди чужих людей, мне очень трудно жить. В аудиториях, общежитии я пытался «соответствовать». Я буквально лез из кожи, чтобы доказать, что я такой же, как все.

Теперь-то я знаю, ничего никому не нужно доказывать. Нужно уметь слушать себя. Пусть ты будешь плохим, хорошим, не таким, как другие, но это будешь ты. Ох, каким же я был тогда положительным, напичканным правилами – что можно, что нельзя.

Всех людей я судил по внешним атрибутам. Глупо, примитивно. Например, если у девушки были накрашены ногти ярко-красным лаком, а юбка выше колен, я считал, что эта особа легкомысленная, развратная. С такой стыдно и рядом пройти.

Молодая женщина с ребенком. Это ужасно. Брошенка, мать-одиночка. Разве можно полюбить такую? Никогда! У нее ведь уже кто-то был. И так далее. Вот такая вульгарная категоричность. Я вспоминаю свои юношеские постулаты, и тошно становится. От себя самого.

Ирочка была очень положительной девушкой. Она не пользовалась косметикой, одевалась очень скромно и элегантно, каждую субботу ходила в театр. Когда она обратила на меня внимание, я, честно признаться, обалдел. Ведь в группе у нас такие парни учились! Куда мне, провинциалу, до них. Казалось, что они знали обо всем на свете, да и раскованны в манерах, разговоре.

Позже Надежда мне скажет:

–

Думаешь, твоя Ирочка не заметила, какой ты красивый, умный и необыкновенный!

Я не мог ничего ответить.

Во-первых, по-прежнему не считал себя таковым. А во-вторых, думаю, что Ирочка полюбила не меня, а того положительного героя, которого я пыжился изображать. А изображал я, как понимаю сейчас, положительную серость. Но она-то по-настоящему была положительной. И осуждать ее за это нелепо. Она не играла роль, а была действительно такой – правильной, рассудительной, порядочной.

Я был развратен в мыслях, но пуританин в жизни. Ее же мысли и поступки совпадали. Хотя, хотя, может быть, я опять категоричен. Но, например, если она говорила:

– В церковь никогда не пойду. Религия – это мракобесие. А сейчас – просто дань моде. Все вдруг нацепили кресты и стали ходить на службы. Ну не смешно ли?

Я знал, что ее слова – зеркало ее мыслей. Я тоже старался ей соответствовать. В церковь не ходил и не хотел вспоминать, где лежит мой нательный крест. Но иногда ко мне приходили воспоминания, особенно перед сном. Вот мы с бабусей идем на пасху в малюсенькую, затрапезную деревенскую церквушку. Вокруг нарядные люди, в корзинках крашеные яйца, под хрустящими полотенцами душистые куличи. Все говорят друг другу сердечные слова, глаза у людей нежные, просветленные. И я помнил то состояние души, словно ты летишь над жизнью, не ощущая тела… Так было славно, до слез.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.