Татьяна Дагович – Продолжая движение поездов (страница 23)

Сузанне глубоко вдохнула и начала говорить.

– Я пригласила вас… попросила приехать… потому что мы – мы особенные. Мы живем вроде бы, но мы – снаружи мира. Мы смотрим, наблюдаем, вмешиваемся по минимуму. Мы ищем таких, как мы, а этого не может быть. Потому что мы – другие. Как бы не настоящие люди. Даже если мы все делаем, как они, – вступаем в связь с кем-то, у нас так не получается. Потому что мы – ну вроде как дети ангелов, я это так называю. Из света. Правда, я – уже нет, я отказалась… Но я тоже была. И все равно я – как вы… Мы одинаковы, мы одиноки, у нас нет и не может быть детей…

У Су не получалось говорить на – даже такую небольшую – публику. Она волновалась, слова не складывались. Ей казалось, что она была подготовлена, по крайней мере был в сознании некий план, «черновик», но сейчас не могла его нащупать. А теперь еще и Смаранда вынула из тайных карманов своих юбок фотографию и громко и отчетливо, с хрипотцой, сказала:

– Мои дети.

– Да, но…

Сузанне не знала, как прокомментировать затертое изображение, которое молча передавали из рук в руки. Сверху увидела: на фото пятеро, разного роста.

Вспомнила:

– Я пригласила вас всех, потому что думала, что вместе нам могло бы быть интереснее. Мы могли бы вместе проводить время. Может, есть у вас какие-то идеи? Совместная поездка или что-то в этом роде…

Стало тихо. Зеленые древесные тени из окна застыли на лицах, изменившихся странным образом: из ничем не примечательных, таких, какие всегда бывают у людей на соседних сидениях в поезде, стали чуждыми, совсем инопланетными.

Тишину прервал звонок в дверь.

Сузанне почти обрадовалась, что их общество пополнится: теперь, когда растерялась и не знала, как вести себя дальше.

На пороге стоял мужчина лет сорока. Она по инерции попросила его поторопиться, заходить, потому что все как раз обсуждают поездку, но запах древесного дыма, когда-то понравившийся, а теперь неприятно ударивший в нос, и небрежно переброшенный через плечо зеленый шарф помогли ей понять, кто это. Сузанне замерла. Потом еще раз попросила гостя войти, а сама остановилась в прихожей с громко стучащим сердцем и мыслью: для чего все это?

И тут увидела выход. То есть дверь перед собой. Тихо отворила дверь, только что запертую за человеком, в которого, как она считала, была тайно влюблена, и вышла из дому. Пошла по улице, в сторону супермаркета, где покупала к завтраку варенье в первый свой день в этом доме. Шурцу варенье не пригодилось, потому что он умер. Легко заплакала на ходу из-за Шурца, Шурца мертвого, а значит, завершенного, которого теперь не нужно опасаться, как раньше, как всех незавершенных людей, к которым нельзя привязываться, потому что никогда не знаешь, что они еще выкинут, как бы нежны они ни были, никогда не знаешь, во что они превратятся в следующий момент, их можно любить, но нельзя подпускать слишком близко, если хочешь вытерпеть жизнь.

Спускаясь в метро, Су думала о том, что бессмертие отменить невозможно, Керстин была обычной сумасшедшей, и все, все вернутся в простой мир, где каждый равен себе в следующий момент, где никто не меняется, потому что нет никаких моментов, и она наконец будет равна себе. В вагоне – разные лица, она стерла слезы, хотя ничего особенного в заплаканном лице среди других лиц не было. Сузанне беззастенчиво смотрела на покачивающиеся в ритме движения овалы: толстое-толстое лицо с пористой кожей и синей косметикой вокруг бесцветных печальных глаз; сухое небритое лицо, потрескавшиеся губы, равнодушие; лицо очень красивое, в невесомых веснушках, с проводками музыки, устремленными к ушам; лицо испуганное, в очках с толстыми стеклами, со слуховыми аппаратами в ушах; лицо черное, с широкими ноздрями, с прыщиками, прикрытое прядками вьющихся волос; лицо старческое, маленькое, суровое; лицо безумное, счастливое, белое под черными дредами; лицо отстраненное, склоненное к книге, усталое; лицо приятное, немного вытянутое, любопытное; лицо серьезное, с опущенными уголками накрашенного рта; лицо внимательное, устремившее на нее такой же изучающий взгляд, как она на него. Отвернулась, сделала безразличный вид.

Поднявшись из метро, шла по центральному проспекту, лица плыли на нее, озабоченные и спокойные, группами и поодиночке, она думала, что может, например, остановить мужчину и предложить переспать – легко понять по лицу, что он одинок, но в этом нет смысла, потому что ни одно лицо не остается надолго тем же, ни в чем нет смысла, и деревья качались, а машины ехали.

Возвращалась домой ночью, в вагоне было только несколько мужчин, явно не связанных между собой, так что в случае агрессии со стороны одного можно (нужно) было привлечь к защите других (высчитала глазами расстояния и траектории).

Вошла в дом в три часа ночи. Дом был тих спящими. Проходя через гостиную, заметила, что на диване кто-то лежит. Это был ее художник. Она подошла к нему на цыпочках и легко-легко прикоснулась губами к жесткой щеке – прикосновение к незнакомому. Неприятный дымный запах. Подумала, что если сейчас он проснется – то сбудется то, что не сбылось несколько лет назад, на земле. Он не проснулся, к лучшему: что было бы потом? Что обычно, то и было бы.

Еще неизвестно, понравились бы ей его картины или нет. И привычка гулять непонятно где ночами. Пошла к себе спать.

С тех пор как в доме поселились другие люди (которые, как она представляла до разговора с Керстин, должны были стать ее братьями и сестрами в чужом мире), Су чувствовала себя все менее уютно. Выходила ли она в сад или шла на кухню, Смаранда с ее юбками и черно-седой косой оказывалась перед ней и произносила очередную максиму, малопонятную, но безапелляционную.

Однажды ночью Сюзанне, возвращаясь из туалета, с отвращением почувствовала какое-то движение в гостиной внизу. Она понимала, что это не воры, а легкомысленно приглашенные гости, но все равно, подавляя глухое бешенство из-за вечного присутствия чужих, спустилась на несколько ступеней. Сначала по движению теней поняла, что они ходят или танцуют, а потом увидела: все пятеро (кроме художника – он безмятежно сопел на диване) в ровном темпе ходили вокруг журнального столика и при этом каждый вращался вокруг своей оси. Сузанне закашлялась – в горле першило, но они не отреагировали. От этого мороз пробежал по коже. Бешенство, усиленное страхом, едва не вырвалось на волю, она едва не закричала, что, если они хотят жить здесь, то пусть убираются по своим спальням и спят и ей не мешают спать, но в этот момент глаза Су встретились с глазами Смаранды, и та даже не кивнула, а на секунду опустила веки – как бы поприветствовала. Белки глаз Смаранды блестели белым, а огромные радужки – черным. Черно-седые волосы разметались по плечам, прикрытым ветхим кружевом ночной рубашки.

Сузанне подумала, что могла бы присоединиться к ним. Но для чего? Может, в их действиях было какое-то особое гипнотическое удовольствие – ей оно было неведомо. Она могла присоединиться к ним только по воле разума – чтобы делать то, что остальные, как в детстве.

Ушла к себе, но заснуть не могла. Лежать надоело. Внезапно проснулась долго таившаяся ностальгия по отелям. Почему нет? За семь минут собрала необходимое – предметы гигиены, белье и немного одежды, оделась и спустилась. Ее гости все так же кружились. Можно переждать в отеле, пока они не разъедутся. Не будут же они здесь вечно, должна же быть у них своя жизнь? Катя вот в отпуск собиралась.

Ночью автобусы не ходили, поэтому вызвала такси и попросила: «Отель». «Какой?» – меланхолично спросил водитель. Су не ответила, но он сообразил.

Даже не рассмотрела названия – отель как отель, три звезды, ключи у администратора, угловая комната на втором этаже, номер 201. Отперла дверь, зашла внутрь и поддалась сладкому чувству: дома. У Шурца была не так дома, как в комнате отеля, – эти разные комнаты настолько одинаковы по сути, что ложишься на кровать и тут же крепко засыпаешь – без сновидений.

Прожила в отеле три дня. Вернувшись, поняла, что ее отсутствия и не заметили. Правда, художник и Катя исчезли, но остальные вели себя как обычно и только на следующей неделе потихоньку, без прощания разъехались. Дольше всех оставалась Смаранда, но однажды утром оказалось, что и ее нет – хотя на плите стоял еще теплый казан с чем-то тушеным и в доме было прибрано – так, как прибирала Смаранда, пряча вещи с полок в выдвижные ящики и застилая полы полосатыми дорожками (видимо, найденными в подвале, не привезла же она их с собой).

Таким образом восстановилось первоначальное состояние – Сузанне осталась одна. Как тогда, в самом начале, в лесу. Что было бы, если бы ее не нашли? Так и было запланировано, думала она, так было запланировано, чтобы не находиться, лежать в темном лесу год за годом. А что, разве это плохая программа – изучать жизнь тела, лежа на лесной земле, глядя снизу на кроны деревьев и гнезда птиц. Но произошла ошибка.

Только теперь, бросив работу и все остальное, она поняла это. Как и то, что имя – Сузанне, Сусанна, Су – ей не нужно. Ни одно. Заставляла себя вспоминать о лицах в метро. О детской дружбе-вражде: Яне. О Шурце. О Жанне и даже (почти с благодарностью – идиот, конечно, но он был) о Фридрихе. О Паме, с которым было что-то вроде дружбы. Обо всех мужчинах, с которыми спала. Святое – о бабушке. Но воспоминания становились все бледнее и бесполезнее. Она все позже вставала по утрам. Осень усиливалась. Соседи редко выходили в сад – не видела их. И в город не выезжала.