Татьяна Дагович – Продолжая движение поездов (страница 13)

Хватит на сегодня. Закрыла все и выключила компьютер. Перед выходом рефлекторно потянула один из ящичков картотеки и вытянула из него папку. На обложку было наклеено ее собственное фото – ее лицо. Если не считать того, что фотография была сделана за пару лет до ее рождения. Но это была она в ее теперешнем возрасте, даже прическа та же. Она. И подпись: Кристин Легран, найдена в 1952 году, в лесу, удочерена, адрес, имена приемных родителей. Канада.

Сузанне поставила папку на место и покинула кабинет.

Спустилась, вышла в сад. В соседнем аккуратном саду работал хозяин. Она поздоровалась, он ответил без интереса. Вокруг жили только семейные люди с детьми, Сузанне пыталась наладить связи, но чтобы общаться с ними, нужно было иметь как минимум собаку.

Собаку. Может быть, это идея. Что Патрик говорил о собаке, которой у нее нет?

«Хорошо бы собаку купить», – сказала вслух, потому что так заканчивалось одно стихотворение, которое бабушка читала ей. Но не часто, поэтому она не помнила наизусть. Бунин.

Су села в кресло и прикрыла глаза, слушая, как поют птицы. Почему она не приехала раньше? Они бы пили чай с Шурцем здесь, в саду. Он бы, конечно, не умер, если бы она занялась им раньше. А может, и умер бы. Сузанне попыталась полностью вспомнить стихотворение, заканчивающееся собакой, – ничего не выходило. Ничего не выходило: как она ни старалась думать о другом, мысли возвращались к фотографии Кристин Легран. Причем в безапелляционной, как хватка бультерьера, уверенности, что эта Кристин жила точно так же, как она сама. Эмигрировала из Канады в США, ездила на поездах, сидела в саду чужого, но на тот момент уже своего дома. И можно узнать свое будущее, узнав, жива ли Кристин, – причем казалось, что нет – как же может быть, чтобы она одновременно жила на Земле дважды. Ерунда, живут же близнецы!

Оторвалась от мысли, заставила себя вспоминать стихотворение «Лесной царь», уж его-то должна помнить, его бабушка любила. «Ольховый царь», если переводить дословно. Складывала строчки, а они все не складывались, немецкие наползали на русские, но по крайней мере она перестала думать о фотографии и, разморенная майским теплом, почти заснула. Ей даже снилось сквозь звуки сада: будто она лежит не в кресле, а в кроватке, беспомощным младенцем, и над ней бабушкино улыбающееся лицо, еще совсем без морщин. Снилось усилие, с которым выталкивала из себя воздух, вытягивала губы, чтобы выговорить: «На ручки». Может, это было воспоминание, а не сон, но воспоминание из таких времен, когда память еще не работает. Как бы то ни было, но тяга и тоска по рукам, которые поднимут ее, окружат и будут качать, которые будут коконом, вселенной с запахом бабушки, с голосом бабушки, счастьем присутствия ее, счастьем не-одиночества, была сильна во сне, будто Су на самом деле стала ребенком. Потом ей снилась бабушка в кроватке, в последние дни, долго снилось неразборчивое бормотание (это было на самом деле), а потом снилось (этого уже не было), будто угадывает в бабушкином бормотании: «На ручки», – и берет ее на руки, и, совершенно невесомую, поднимает над головой, и кидает в небо. А потом так же поднимает Шурца, и кидает в небо, и машет им рукой, только они уже не обращают на нее внимания. Остается одна.

Открыла глаза и сообразила, что спала. Тут же нашла возможное решение ребуса фотографии из архива Шурца: она ведь об истории семьи ничего не знает, возможно у бабушки были родственники, эмигрировавшие в Канаду, допустим, до или во время революции, как эмигрировали многие, а дальше – игра генов. Бывает, что люди в семье очень похожи. Это только доказывает, что она – родная внучка бабушки.

Сосед начал стричь траву, газонокосилка выла мерзко и монотонно, Сузанне вернулась в дом и бродила некоторое время по комнатам. Теперь, когда было чисто и проветрено, дом ей нравился. Большая часть комнат в нем была почти пустой – какой-нибудь маленький диванчик и шкаф с голыми полками, и все. Просторно и легко. Никаких лишних вещей – статуэток, картин и прочей ерунды. Она открывала дверцы шкафов, заглядывала внутрь и дышала пустотой. Ей одной еще никогда не принадлежало столько пространства. В спальне Шурца оставила все, как было, только пропустила через стиральную машину пару спортивных костюмов, валявшихся в углу, и сложила в шифоньер. Если дверцы сдвинуть, можно рассматривать висящие на плечиках костюмы – серые, коричневые, черные. Матовую и поблескивающую ткань, галстуки, развешенные с внутренней стороны дверцы, рубашки нежных оттенков. Проводила рукой по пиджакам, думая, в каком из них Шурц был в первую их встречу. Эти пиджаки не носились годами. А когда еще носились – врали, что-то скрывали. Тайное безумие, которое человеку в костюме иметь в себе не положено.

Сузанне попыталась почувствовать боль, закономерную, когда кто-то умирает. Попыталась заплакать – и не смогла, испытывала только грусть оттого, что не получается. «Если бы таких вечеров, как наш последний вечер, было много, – думала она, – я бы сейчас плакала. От слез людям приятнее. Если бы мы созванивались чаще, хотя бы раз в месяц. Если бы Шурц позвал меня раньше, год назад. Или если бы он умер позже. Умирают рано или поздно все, а он умер во сне, безболезненно, после приятного вечера. Разве это плохо? Скорее это везение».

О работе думать не могла, включила на электронной почте автоматический ответ о том, что она временно отсутствует по семейным обстоятельствам, на тяп-ляп докончила два старых заказа и новых не принимала. Она не могла принудить себя работать – такого с ней не было еще никогда. Где-то внутри зрело понимание, что эпопея с физио-суггестивными текстами закончилась. Это была идея Шурца, которую она воплощала для него, и идея умерла вместе с Шурцем. Кто был излечен персональным кодом, тот живет здоровым, листики-вкладыши с ее корректировками еще долгие годы будут продаваться в коробочках с лекарствами, кто умер, тот умер. То, о чем боялась даже задумываться, стало вдруг легко признать: если в первые годы она постоянно совершенствовала метод, выводила новые графические ритмы и фигуры, то в последние время упрощала и упрощала, упрощала для собственного удобства, но и еще по какой-то причине. Появлялось внутреннее стремление к простоте, и в конце концов текст становился просто текстом. Может быть, виноват был сам Шурц, несколько лет назад обмолвившийся в короткой деловой беседе: вся методология, которую им давали, – ерунда без ее изначальных способностей. Так и сказал – изначальных, а не врожденных. То есть во время трехгодичного обучения их обманывали, и дальше следовать обману не имело смысла.

У нее были кое-какие сбережения, теперь, без необходимости оплачивать жилье и покупать билеты, на них можно было прожить примерно полгода. Или даже год – в последние недели тратила до странного мало. Правда, фасад в порядок не привести… А что потом – она не задумывалась. Устроиться кассиршей в супермаркет, что ли?

Через внутреннее сопротивление вернулась в кабинет Шурца. Ну да, фотография двойника… Но ведь нашла объяснение! Кстати, можно еще одно: безумный Шурц подписал ее собственную фотографию фейковым именем. Вошла. Включила компьютер.

Было много однотипных файлов с короткой биографической справкой и фотографиями. Ничего особенного, если не считать, что все упомянутые в них были найденышами. Иногда речь шла о мертвых младенцах. Мусорные баки, люки – хотя Су никогда не любила детей, от этой информации передергивало. Кое-где прилагались сканированные вырезки из газет или скриншоты заметок из интернет-изданий. Поиск матерей, бросивших новорожденных. Иногда матери находились – живые или мертвые. Тяжкие истории. В таких файлах текст был перечеркнут наискось красным, будто это могло исключить их правду из реальности. В других случаях матери оставались неизвестными. С бэби-боксами – читать легче. Истории охватывали последние лет шестьдесят – и весь земной шар. Однако Шурц проделал тут немалую работу, присвистнула она. Причем бумажная картотека, очевидно, тоже оцифрована.

Если младенцы были найдены в лесу, слово «лес» было выделено в документе желтым маркером. Сузанне заметила, что название таких файлов заканчивалось на большую букву А. «Да, Пауль, если бы ты смелее отправлял ненужное в корзину, ты значительно облегчил бы мне жизнь», – пробормотала Су, перетягивая все А-документы в новую папку: она вспомнила утверждение Шурца о том, что «настоящих» всегда находят в лесу. Не знала, правда, что значит «настоящие», и все же потихоньку втягивалась в его игру. Хотела было удалить остальные файлы, но после собственных же слов стало стыдно этих однажды уже выброшенных людей «выбрасывать» снова. (Хотя вряд ли они обрадовались бы, узнав, что их тайны хранятся в чужом компьютере.)

Сузанне просматривала теперь только А-файлы. Без особой системы, поэтому когда ей несколько раз казалось, что именно эти лица она уже видела на других фотографиях, не могла проверить. Дело могло быть в том, что организовано это эльдорадо украденных данных было довольно хаотично: несколько раз информация об уже описанном человеке продолжалась в другом файле – например, описывались его успехи или особые способности. Ничего на самом деле из ряда вон выходящего Сузанне не заметила: пара талантливых математиков и химиков, один известный хирург, одна певица местного значения и так далее. Обратила внимание на другое: классическая семья, долгосрочные браки и собственные дети лесных найденышей, похоже, не привлекали. Или им не удавалось устроить личную жизнь? Немного подумав, Су решила, что это просто признак времени. Так сейчас у всех. Плюс засевший в подсознании собственный опыт сиротства.