Татьяна Черных – Игры судеб (страница 39)
Я до сих пор поражаюсь, с какой серьезностью мои мама и папа относились к любым нашим детским увлечениям. Мы так ни на что модное и не накопили, потому что у нас с Ильей все время появлялось что-то более важное. И поступки наших родителей показали нам, что иметь свое дело и стоять за него ценнее целого магазина электроники.
Сейчас мой брат — крутой топ-стилист, я — успешный продюсер. А магнитофоны, телевизоры и автомобили мы потом своим маме и папе сами купили. Но они в свое время подарили нам главное: бесконечную веру в себя, чувство свободы и убеждение, что твое дело — самое важное. А партия, правительство, высшее образование и деньги оказались здесь совсем ни при чем.
На этой убедительной ноте можно было бы и закончить. Однако у меня есть для вас еще одно семейное воспоминание, который станет флешбэком и для вас, но не в молодость, а почти в самое начало этой книги. Помните, «Мне двадцать семь, и я счастлива»? Я препод универа, мечтаю о собственном PR-агентстве «Редкая птица», а пока в свободное от учительства время зарабатываю деньги промышленным альпинизмом. Я болтаюсь на веревках над сонным расплавленным городом, крашу и штукатурю трубы. Но я не сказала вам тогда, в начале, что на соседней веревке с кистью и ведром краски на карабине — мой папа. Когда я была студенткой, отец занялся промышленным альпинизмом и начал работать в компании, которая ремонтировала высоченные заводские трубы. Он с бригадой устраивал леса на высоте сто метров, перекладывал кирпичи, ставил новые кольца, антенны и фонари, красил и штукатурил. А я в это время увлеклась скалолазанием и по выходным выезжала с универовской секцией за город или пропадала на скалодроме. Как-то папа, вернувшись домой, предложил: «У нас намечается не кирпичная, а железная труба. На ней леса не закрепишь, нужно красить с веревок. Требуется альпинист или скалолаз, который умеет обращаться с оборудованием. Если хочешь, я возьму этот заказ, и мы сделаем его с тобой. Ты научишь меня обращаться со снаряжением. Командировка через три дня». Я обрадовалась и испугалась одновременно. Конечно, я умела вязать узлы и пользоваться спусковыми устройствами. Но я никогда не занималась этим одна, рядом всегда были старшие товарищи, которые сами навешивали веревки и проверяли страховку. Теоретически я была подкована, а практически без контроля — кто бы знал. Но я оставила все сомнения при себе, и утром мы отправились в «Альпиндустрию» за веревками и железом. Потом два дня я, уткнувшись в справочник, повторяла узлы; ночью, когда все спали, тренировалась на кухне, на упирающейся в потолок трубе отопления. Мне было страшно, потому что через несколько дней — бог с ним мне, моему папе предстояло разжать ладони и повиснуть на высоте шестьдесят метров на веревках, которые закрепила только я.
Ответственность зашкаливала, уверенность во мне моего отца изумляла до слез. И я справилась. Мы сделали нашу первую трубу. И нам так понравилось висеть рядом, что в следующие два года мы счастливо работали вдвоем, даже на стометровых кирпичных трубах, где не требовалась скалолазная подготовка. Но в тот первый момент я взяла на себя предельную ответственность — за жизнь своего отца, — и после этого мне уже ничего не страшно.
Я не знала еще тогда, что этот опыт определит мое будущее. Потому что через несколько лет, когда я уже с Ивановым сидела в мрачном спортивном пабе, именно эта история запустила шестеренки писательской фантазии. И Алексей понял, что рассказывать об Урале нужно с верхотуры заводских труб, из пасти темных пещер и глубины соляных шахт. Прямо на месте за деревянным пивным столом Иванов придумал телепроект «Хребет России» и предложил мне быть его ведущей и продюсером. И я уже привычно взяла ответственность, а потом в борьбе завоевала и ивановскую веру в меня, которая, как оказалось, берет и города, и издательства, и кинокомпании, и телеканалы.
51
Корпорацию не нагнешь?
2010-й, «Хребет России», кабинет в «Останкино», огромный лакированный стол. Эрнст, Михаил, Иванов, Зайцева. Я кручу в голове сумму контракта, медленно и тяжело выкатываю ее перед Эрнстом на скользкий полированный стол. Эрнст напрягается, сдвигает звериные брови, а потом вдруг резко подается через стол на меня и выбрасывает вперед правую руку с крупной мужественной кистью, собранной в выразительный и конкретный фак. «Корпорацию не нагнешь», — мысленно перевожу я себе с хищного. Все молчат. Я смотрю на средний палец повелителя Останкинской башни и думаю о восьмимиллионном кредите, который повесила на себя, чтобы завершить проект.
Все глаза — на меня. Я, подавив ком в горле, молниеносно перевожу сумму в баксы — 280 тысяч, — делю на четыре серии (70 тысяч) и уверенно заявляю: «Хорошо, поняла, тогда мы согласны на ваши условия: семьдесят тысяч долларов за серию». Эрнст довольно кивает: его жест произвел должный эффект. «Михаил пришлет вам контракт. Заключить надо быстро, времени до эфира почти не осталось».
Я соглашаюсь, аудиенция закончена. Эрнст встает и уверенно шагает к выходу, но перед самой дверью неожиданно оборачивается и добавляет: «Юлия, в фильме вы очень телегеничны».
Мы с Ивановым и Михаилом выходим в другую дверь. В холле останкинский топ бессильно шипит: «Откуда вы взяли такие цифры? Семьдесят тысяч за серию! Мы это даже не обсуждали. У нас и близко нет таких цен». И он прав: конечно, не обсуждали. Но у меня не было выхода, и я сыграла ва-банк. «Константин Львович же согласился», — спокойно сказала я. Потом мы с Ивановым в кафе уже радостно перетерли встречу и решили, что, если когда-нибудь напишем об этом книгу, то на обложку можно будет поставить большой выразительный фак.
Через несколько дней Михаил прислал типовой договор Первого канала, предусмотрительно предупредив: обсуждать особенно нечего, это наш согласованный текст, его все подписывают. Я углубилась в чтение и зависла: за любой ярлычок компании в кадре — миллионные штрафы, а финальные титры транслируются на скоростной перемотке. Меня такой расклад не устраивал. Мы с юристом покромсали контракт: для начала вырубили из него все штрафы канала, а потом добавили свои за ускорение оригинальных титров. В то время каналы начали экономить эфирное время и взяли моду прокручивать титры с космической скоростью. Я не могла с этим согласиться, потому что была благодарна спонсорам за гигантскую финансовую поддержку и планировала в конце засветить их компании.
Эти аргументы вместе с нашим проектом текста отправила Михаилу. В ответ раздался звонок, Михаил раздраженно меня отчитывал: «Вы не понимаете, с кем имеете дело, это проверенный договор государственной телекомпании, у нас еще никто с ним не спорил». Я жестко парировала: «У вас есть фильм, вы его смотрели, в кадре мы используем различную технику, конечно, на ней есть лейблы изготовителей, если вас что-то не устраивает, скажите сейчас, до подписания, и мы закрасим. А взваливать на себя двадцать миллионов штрафов я точно не буду». Михаил бросил трубку, но через десять минут позвонил снова: «Я даю вам на размышление время до вечера. Если вы не согласитесь подписать в нашей редакции, мы снимем ваш фильм из программной сетки и в дальнейшем не будем сотрудничать». Я с ходу ответила: «Мне не нужно ждать вечера, я говорю вам прямо сейчас. Мы не подпишем контракт без наших правок». Михаил чуть ли не прокричал: «Тогда считайте, что наши отношения закончились». И в очередной раз кинул трубку.
Я прошлась по комнате, обдумывая дальнейшие действия. Возможно, придется начинать переговоры с нуля, теперь уже с телеканалом «Россия»: мучительно доставать телефоны топов, лететь на встречу, выбивать условия, сражаться за приемлемый договор. Мысленно я была готова закатить этот камень на гору снова, но интуиция подсказывала, что и с «Первым» еще не все кончено. Я покрутила в голове диспозицию. Наверняка Михаил блефовал и Эрнст еще не в курсе его решений. Я знала, что несговорчивый Михаил дружен с Парфёновым, а у Леонида есть телефон Дмитрия Чечкина, правой руки одного из наших спонсоров, олигарха Владимира Рыболовлева. И скорее всего, меня захотят сейчас прессануть через Чечкина. Михаил позвонит Леониду, Леонид — Дмитрию, Дмитрий — Алексею. Нужно было успеть согласовать общую стратегию. Я набрала Иванова, рассказала про ультиматум, и Алексей принял мою позицию: мы не можем подписывать сомнительный договор. А еще я предупредила писателя, что почти на сто процентов уверена: совсем скоро ему позвонит Чечкин. Алексей заверил, что сразу направит его ко мне.
Но не успела я положить трубку, как на параллельной линии высветился звонок с незнакомого номера: «Юлия Зайцева? Это приемная Эрнста. Константин Львович хочет с вами поговорить». Я замерла, а потом обстоятельно объяснила Эрнсту, что мои претензии к договору не противоречат нашим с ним договоренностям. Константин Львович пару секунд помолчал, а потом произнес свой вердикт: «Мы были на громкой связи, рядом со мной сидит директор по общественно-политическому вещанию Олег Вольнов, он все слышал. Я принимаю ваши возражения, и дальше с вами будет работать Олег». Я, выдохнув, положила трубку. Но телефон тут же взорвался снова: «Юлия, это Дмитрий Чечкин, я узнал, что вы не хотите подписывать договор с Первым каналом». Я перебила: «Дмитрий, мне только что позвонил Эрнст, и мы обо всем договорились. Эфир будет». Помню, изумленный Дмитрий наговорил мне кучу приятных слов про нереальную силу и профессионализм. Но я уже толком не могла ничего ответить, эмоции кончились.