Татьяна Чебатуркина – Сборник. 80 лет Победы (страница 5)
Бабушка Евдокия была какая-то круглая, необъемная в талии, в обвисшем ниже колен выцветшем платье без рукавов.
Отец выпил молока и ушел.
Света проснулась под вечер. Вышла из дома. Галя огромной метлой пылила по двору
– Пошли скорее за коровой!
– А где моя мама?
– Евдокия ее припахала на стол накрывает вместо меня.
Они пробирались мимо дворов, плетней, пока не вышли на простор за селом, попав в пыльное облако.
Коровы ускоряли шаги навстречу своим хозяйкам и детворе, приветствуя их громким мычанием. А потом все стадо плавно растеклось по улицам и переулкам.
Корова Марта была широкой, с огромными страшными рогами, Света спряталась за Галю.
Во дворе было людно. Три незнакомых дяденьки, сидя на корточках у кухни, курили. Папа на крыльце беседовал с худенькой женщиной. Бабушка в желтом с мелкими цветочками шелковом платье замахнулась на Галю:
– Людей надо за стол звать, а корова еще не доена. Бери подойник и марш доить!
Мама выскочила из кухни нарядная, в синем крепдешиновом платье с кружевным белым воротником:
– Светочка, я в доме накрыла вам с Галей на стол. На кровати лежат новые книжки: «Приключения Буратино» и Гале – «Том Сойер».
Смотреть, как Галя сидела на маленькой скамейке, под коровой, было страшно. Корову кусали мухи, она обмахивалась от них длинным грязным хвостом.
Молоко тугими струями ударяло по дну ведерка, и получался какой-то интересный музыкальный мотив.
На улице стемнело.
Галя зажгла керосиновую лампу на высокой ножке:
– Не люблю я читать, понимаешь! Ты ешь, а я пойду, посмотрю, что они там, в кухне делают.
Читать Света научилась рано, в пять лет. Успела прочитала всю книжку о Буратино. И тут влетела Галя:
– Пошли скорее! Скоро драка будет! Пропустим самое интересное!
Они присели на скамейку у окошка. За накрытым столом с двумя керосиновыми лампами теснились десять человек. Лица у всех были красные. Громче всех кричал дядя Степан, размахивал руками, лицо у него было свирепое, черные волосы косматые:
– Кто вас кормит, интеллигентов чертовых! Крестьянин! Что ж ты не остался в Москве, родственничек? Дома Евдокии ты не увидишь! Вот тебе, дуля с маком! Мой теперь дом! А вы у своей коммунистической партии квартиру выпрашивайте! Партийные оба, мать вашу, на нашу голову свалились!
Мама не выдержала:
– Ты партию нашу не тронь! Я партийный билет седьмого ноября 1942 года получила, когда неверующие в победу свои сжигали. Саша всю войну артиллеристом с первого до последнего дня отшагал. Он вернулся на родину! Дом нам не нужен!
– А что вам нужно! Хлебушек наш? Смотри, сколько я на трудодни получил! На калачи хватит и на самогонку еще останется! – дядя Степан откинул крышку с высокого деревянного ларя в углу.
– Городская, смотри какая отборная пшеничка! Ваша партия думает: если сюда молодняк нагонит, даст им новые трактора, машины, у них что-нибудь получится? Целинники, мать вашу! Пропьют, прожрут все и по домам разбегутся! Палатки поставили, герои! Задницы свои приморозят в этих палатках зимой! Лозунги развесили! Замки на сараи вешать надо – от воров пришлых хорониться!
Он начал пригоршнями разбрасывать пшеницу по кухне. Не выдержала, вскочила со своей табуретки Евдокия:
– Сядь, Степан, не порть добро, коли перепил! Запевай, Нюра!
Неожиданно дядя Степан изо всех сил размахнулся и ударил бабушку своей огромной ручищей по лицу. Она рухнула молча на глиняный пол.
– Как же ты мне осточертела! Девок в селе – расшибись, а тут от этой ни ласки, ни пляски!
– Ой, убил! – ахнула Галя
Все, как в кино на экране, начали суетиться, перемещаться в тесной кухне. Два плечистых мужика схватили дядю Степана, вывернули ему руки, прижали лицом к ларю.
Мама с отцом подняли бабушку, лицо ее было залито кровью.
– Пустите меня! Мой день рождения! – кричал дядя Степан. – Наливайте мировую!
Его отпустили. Но дядя Степан никак не мог успокоиться:
– Интересно, под сколькими командирами, Сашка, твоя женка побывала, если такая смелая стала? – папа хотел вскочить, но мама схватила его за руку. – Мы таких смелых пощелкали на войне без счета. Хоть и неудобно с такой культей орудовать было.
Он поднял над столом правую ладонь, на которой осталось только два пальца с мизинцем.
Мама встала, задохнувшись от волнения:
– Сколько же еще времени потребуется, чтобы дикость и варварство искоренить из этой патриархальной деревни? Ничего, фронтовики посмотрели, как Европа живет, засучили рукава. 1954 год на дворе! Сюда, на целину, едут со всей страны молодые и энергичные, с комсомольским задором и решительностью! Через несколько лет тут все изменится! А у тебя, Степан, – самострел. Без единой царапины человек, а трех пальцев, чтобы из винтовки стрелять, не оказалось. Нагляделась я в госпитале за четыре года на таких трусов! Саша, пошли! Нечего нам тут делать!
Но выйти они не успели. Разъяренный Степан схватил огромный разделочный нож:
– Убью! Всех порежу! Пустите меня! Душно мне здесь с вами!
Света испугалась, что дядя Степан кинется на родителей. Но Степан, помахав в воздухе ножом, неожиданно мирным голосом сказал:
– Чего всколыхнулись? Думаете – Степан спятил? Мишку я хочу зарезать! По ночному холодку разделаем, утром мясо на рынок отвезу. Опохмелиться соберемся.
Света ничего не поняла, а Галя прошептала:
– Мишку сейчас убивать будут!
Этого Света допустить не могла. Она перепрыгнула высокий порог кухни:
– Папа! Мама! Спасите Мишку! Они хуже разбойников!
Все взрослые застыли в изумлении. Первым опомнился папа:
– Я куплю Мишку. Сколько за него?
Мужики отпустили Степана. Тот налил себе полный стакан водки, выпил без закуски:
– Давай тысячу рублей.
Папа вернулся быстро. Он принес свой кожаный офицерский планшет, достал пачку денег, отсчитал тысячу, бросил деньги на стол.
– Лида, уходим! Галочка, где Мишка живет! Заберем его с собой!
Заспанная дежурная пустила в полночь Свету с мамой в Дом колхозника.
Утром они вышли на улицу. На лавке, поджав длинные ноги, натянув одеяло на голову, спал в ботинках папа. На земле, свернувшись в рыжий клубок, дремал Мишка.
В обед его забрал друг отца из соседнего совхоза:
– Добрый бычище получится! Породистый!
Света помахала вслед теленку ладошкой.
Пожар
Рассказ
За давностью лет детские годы расплываются в воспоминаниях, возвращаясь в обертке невозможной привлекательности, ярких красочных обрывков, освещенных вспыхнувшими огоньками памяти.