Татьяна Булатова – Мама мыла раму (страница 6)
– А если бы ты в детдоме жила? Думаешь, там только по головке гладят? Нет, моя дорогая, там по головке не гладят! – рявкнула Антонина Ивановна со знанием дела. – Там, дорогая моя, не только по головке не гладят, там куска масла на хлеб не допросишься. А ты на маму свою обижаешься, что нашлепала! Вот и выбирай, – решила завершить Самохвалова свою пламенную речь. – Или я, или детдом!
«Неизвестно, что лучше!» – подумала про себя Катька, но глаз не опустила.
– А может, – грустно произнесла Антонина Ивановна, – и выбирать не придется… Ишемия – это дело такое… Есть мама – и нет мамы. Кто тогда тебя лупить будет? На хрен ты никому, кроме меня, не нужна! А туда же, молодогвардеец. Молчит она! Мать бойкотирует. Обиделась. А ну, иди к себе, неблагодарная! – приказала Самохвалова и швырнула в дочь рукотворными колготками.
Катерина повернулась на сто восемьдесят градусов и снова замерла в ожидании упреков.
– Иди, я сказала, – с интонацией невысказанного благородства проронила Антонина Ивановна. – Иди… И не забудь на него посмотреть. На отца своего – пусть тебе будет стыдно, Катя Самохвалова.
«А тебе? Не стыдно? – размышляла сидевшая у батареи девочка. – Тебе не стыдно с этой черепахой целоваться? Это в пятьдесят три-то года!»
В «пятьдесят три-то года» Антонине Ивановне Самохваловой целоваться с мужчиной было не просто не стыдно, а приятно и даже жизненно необходимо.
– Для здоровья! – объясняла она Еве свое постоянное желание нравиться и флиртовать.
Ева от комментариев воздерживалась: обо всем, что приносило удовольствие близкой подруге, она могла только догадываться. А вот Санечка, она же тетя Шура, соседку поддерживала и даже предлагала забрать Катьку на пару часиков. И Антонина была бы рада согласиться, если бы не этот злосчастный попугай, от которого Катька начинала свистеть, кашлять, а потом складывалась вдвое, стараясь помочь себе выдохнуть застрявший где-то глубоко внутри воздух.
Во избежание этих приступов Антонина Ивановна не просто ввела запрет на живность в доме, но и возвела влажную уборку в ранг ежедневного ритуала. В квартире трудно было обнаружить места, которых не касалась бы рука матери, сжимающая влажную тряпку. Но при желании – можно. Например, о ребристом радиаторе Антонина частенько забывала, поэтому пыль в его отсеках утрамбовывалась годами. Но, судя по всему, в данный момент она не мешала Кате Самохваловой дышать ровно и спокойно, потому что та размышляла над волнующим ее вопросом странных взаимоотношений мужчин и женщин. Впрочем, эту черепаху в рубашке сложно было назвать мужчиной. Да и женщина была не женщиной, а МАМОЙ.
– Что ты все на Катьку киваешь? Выросла уж твоя Катька! – горячилась Татьяна Александрова, буквально наскакивая на Антонину, в последнее время задумчивую и молчаливую. – Поживи же ты немного для себя!
Самохвалова нехотя подняла голову. В преподавательской, кроме них двоих, никого не было – шли занятия.
– То-о-о-ня! – коршуном кружила Адрова над крупным телом опечаленной подруги. – Ты на себя посмотри!
Антонина Ивановна послушно посмотрела на себя в зеркало, висевшее над полкой с журналами.
– Ну-у-у-у…
– Что «ну-у-у-у»? – передразнила коллегу Самохвалова.
– А то «ну-у-у-у»! Тебе сколько?
– Пятьдесят три.
– А Катьке сколько?
– Двенадцать.
– Школу закончит в семнадцать, тебе будет пятьдесят восемь.
– Пятьдесят восемь, – согласилась Антонина Ивановна.
– Какие шансы?
Самохвалова промолчала.
– Молчишь? Молчишь! А я тебе скажу: никаких. В шестьдесят лет…
– В пятьдесят восемь, – поправила Адрову Антонина Ивановна.
– В шестьдесят лет… у бабы никаких шансов! Только если молодой. Так молодой-то тебя и не захочет, а мужики в шестьдесят, прости, Тоня, – старые пердуны. Сколько твоему-то?
– Шестьдесят…
Татьяна Александровна залилась краской, а через секунду – заразительным смехом.
– И ка-а-к? Мы капусту рубим, рубим? Мы морковку трем, трем? Ничего еще? Стар, да удал?
Самохвалова захихикала…
– Ну вот, – примиренчески заговорила Татьяна Александровна. – А ты говорила «старый пердун»…
– Я не говорила.
– Не говорила? – притворно изумилась Адрова. – А кто ж это говорил?
– Так ты и говорила.
– Я-а-а-а? Ну… так я прошу прощения. Не знала деталей. Он хоть кто, Тонь?
Самохвалова не успела ответить, как в дверь преподавательской постучали и, не дожидаясь разрешения, вошли. На пороге стоял курсант из Никарагуа, всем своим видом демонстрируя почтение и покорность:
– Антяниня Иванявня! Можня просить?
– Слушаю вас, курсант Аргуэйо.
– Антяниня Иванявня, просить ситать! – курсант протянул Самохваловой конверт.
– Что это?
– Ситать!
Антонина Ивановна рассмотрела конверт и ничего на нем не обнаружила.
– Письмо? – поинтересовалась преподавательница русского языка у курсанта первого года обучения.
– Ситать, – согласился тот и замер в ожидании.
«Дорогой иностранный друг! Пишет тебе студентка кулинарного техникума Фролова Лидия. Кто бы ты ни был, хочу предложить тебе дружбу. Когда ты так далеко от Родины, тебе нужна поддержка и забота. И я готова дать их тебе. Если же ты не нуждаешься в них, не выбрасывай это письмо, а отдай его своему товарищу».
К тексту прилагался адрес и контактный телефон.
– Ничего себе! – присвистнула Татьяна Александровна, а курсант из Никарагуа поинтересовался:
– Этя плёха, учитель?
– Это не плохо, курсант Аргуэйо. Это наши русские девушки хотят с тобой дружить, – пояснила Антонина Ивановна.
– Спроси его, – подсказала Татьяна Александровна, – где он взял это письмо.
– Курсант Аргуэйо, кто дал тебе письмо?
– КэПиПе.
– Дежурный по КПП? – уточнила Самохвалова.
– Да, учитель.
– Оставьте это письмо мне, курсант Аргуэйо, мы будем вместе его переводить на уроке.
– Хоросё, Антяниня Иванявня. Свободня?
– Свободен, – по-матерински улыбнулась своему воспитаннику Самохвалова и подтолкнула его к двери. – До завтра, курсант Аргуэйо.
– Видала?! – возликовала Татьяна Адрова, как только закрылась дверь в преподавательскую. – Лягушки – и те хотят любви. Желтокожие, кривоногие, маленькие… «Хочу предложить тебе дружбу!» Надо бы ротному сказать, а то план по рождаемости перевыполним, пусть этих девок с КПП гоняет.
– Не надо никому ничего говорить! И лягушками их не надо называть, – запротестовала Антонина Ивановна. – Какие они тебе лягушки? Дети они еще.
– Лягушки и есть, – не согласилась Адрова, испокон веков обучающая русскому языку курсантов из дружественной Венгрии. – Азиаты!
– Это какие же они азиаты? – возмутилась Самохвалова. – Латиноамериканцы! Ты политическую карту мира видела?
Вообще-то Антонина Ивановна на коллегу обиделась: курсантов своих она любила за их вежливость и маленький рост. «Никарагуяточки» – ласково называла их Антонина, показывая родственникам и знакомым коллективные фотографии. «Урок русского языка у курсантов из Никарагуа», «Наши трудовые будни», «Русский язык как иностранный» – каждый снимок имел свое название. Самохвалова знала своих курсантов по именам, заочно была знакома с их далекими родителями и женами, передавала тем приветы и слова благодарности за воспитание сыновей.